Никита Семин – Сын помещика 14 (страница 3)
— Я, — кивнул я. — Вы читали?
Лицо ее осветилось — и на этот раз удивление было уже другого рода, смешанное с почти детской радостью узнавания.
— Читала! — выдохнула она. — И не просто читала — сама разгадывала. Все слова подобрала, кроме одного. А теперь вижу автора во плоти… Петербург большой, а свел нас вот так, на пороге вашей квартиры, — она неловко улыбнулась и добавила: — Просто не ожидала, честное слово.
Объяснение выглядело складным. Читательница, удивленная встречей с автором — что ж, такое и впрямь случается. Я улыбнулся в ответ, и Александра Владимировна, кажется, окончательно успокоилась. Маленькая Софья тем временем разглядывала меня с тем серьезным, изучающим вниманием, какое бывает только у детей, еще не научившихся скрывать любопытство.
— Анастасия, проводи Александру Владимировну и ее дочь в спальню, — сказал я. — Пусть располагаются.
Настя кивнула и повела гостью и девочку в дальнюю комнату, ту самую, где еще утром она жила вместе со своей сестрой. Я вернулся к мольберту, но работать уже не мог — стоял, прислушиваясь к голосам за стеной. Через несколько минут Настя вышла. Она приблизилась ко мне нерешительно, остановилась в двух шагах и посмотрела виновато — так смотрят дети, когда ожидают нагоняя.
— Роман, — начала она, — я должна рассказать, как все вышло.
Я отложил кисть и повернулся к ней.
— Что-то не так? — поднял я бровь.
Хотя конечно то, что будущая компаньонка Насти пришла с ребенком, не могло меня не удивить. Возможно, с этим и связано поведение девушки.
— Понимаешь, — Настя заговорила быстро, слегка запинаясь, — я поехала по первому адресу. Дама, которая дала объявление, ее звали Марья Семеновна, уже нашла себе место. Но когда узнала, что я ищу компаньонку, сказала, что у нее есть подруга — Александра Владимировна. Вдова. И что та согласится, если я не буду против присутствия ребенка, — Настя перевела дух. — Муж Александры умер полгода назад от лихорадки. Она осталась одна с малюткой на руках, без средств, без родни. Перебивается случайными заработками. Сама она не дворянка, но воспитание у нее самое аристократическое — манеры, речь, вкус. Где она его получила, Марья Семеновна не знает: Александра ей этого никогда не рассказывала.
Настя замолчала, теребя край платка. Потом подняла на меня глаза и сказала уже тише:
— Мне стало жалко ее, Роман. И я подумала: может, это знак? Если мне нужна помощь, почему бы не помочь той, кто сама в нужде? К тому же Софья… при ее виде я просто не смогла бы сказать «нет», — она слабо улыбнулась. — Скажешь, глупо?
— Не глупо, — ответил я. — Сколько она просит?
— Двадцать рублей в месяц. Стол и комната — с нас.
Цена была умеренной. Я прикинул — двадцать рублей при наших расходах погоды не делали, а спокойствие Насти стоило куда дороже.
— Хорошо, — сказал я. — Пусть остается, ты ведь ее уже выбрала. А там посмотрим.
Настя просияла. Она порывисто сжала мою руку, пробормотала «спасибо» и ушла обратно в спальню — помогать новой компаньонке обживаться. А я остался у мольберта и вновь взялся за кисть. Но работа не шла. Что-то мешало — маленькая заноза, засевшая в мыслях.
Я снова и снова возвращался к тому мгновению в прихожей: лицо Александры Владимировны, когда она услышала мою фамилию. Удивление. Растерянность. Почти испуг. Я видел это ясно — не придумал, не домыслил. И объяснение про крестословицу вышло складным, но… слишком уж быстро она перевела взгляд на газеты. Будто искала, за что зацепиться, чтобы скрыть другую причину.
Я отложил кисть и задумался, глядя в темное окно. Может, мы раньше где-то виделись? Возможно ли, что это отголосок «прошлого Романа», до моего вселения в его тело? Он ведь жил здесь, в Петербурге. Учился. За полгода благодаря тренировкам я сильно вытянулся и раздался в плечах. Если сравнивать меня нынешнего и того парня полгода назад, то можно даже подумать, будто это два разных человека. Но почему у меня самого чувство, что я видел эту женщину раньше? Неужто память Романа хочет что-то подкинуть, как было в первые недели моего вселения? Нет, тут что-то иное. Тогда на меня накатывало, как «озарениями». Сейчас же…
Тряхнув головой, я постарался отстраниться от всех этих мыслей. Подсознание — штука причудливая. Если мы виделись раньше, или эту женщину видел прошлый Роман, то я обязательно об этом вспомню. Просто чуть позже.
Глава 2
20 декабря 1859 года
Когда за девушками закрылась дверь, Настя обернулась к Александре и вдруг почувствовала неловкость — все-таки она осталась наедине с человеком, которого видит впервые, а теперь им предстояло жить в одной комнате. Впрочем, Александра улыбнулась ей просто и открыто, и напряжение спало.
— Ну вот, — сказала Настя, кивая внутрь спальни. — Теперь это наша с вами комната. И Софьина.
Она провела Александру в бывшую спальню сестер. Комната выглядела полупустой: одна кровать аккуратно заправлена, вторая стояла голая — только деревянный остов, с которого Аня сняла белье, оставив голый матрас. В углу помещался платяной шкаф, у окна — маленький столик с зеркальцем.
— Вот здесь будете спать вы с дочкой, — Настя указала на пустую кровать. — Правда, кроватки для Софьи у нас нет. Но мы что-нибудь придумаем.
Александра огляделась. Комната была скромной, но чистой, с высоким потолком и белеными стенами. Из окна тянуло холодком, однако печь, протопленная с утра, еще держала тепло. Она сняла с дочки шапочку — светлые кудряшки рассыпались по плечам, расстегнула на ней пальто и усадила на край пустой кровати. Софья немедленно принялась разглядывать узор на покрывале Настиной соседней кровати, водя по нему маленьким пальчиком.
— Располагайтесь, — сказала Настя. И чуть подумав, добавила, — а я пока кликну Тихона.
Она вышла в коридор и позвала слугу. Тихон явился через минуту, вытирая руки о штаны.
— Чего изволите, барышня?
— Сходи до домовника, — распорядилась Настя. — Спроси, нет ли у него кроватки для дитя. Или хоть какой люльки. Скажи — на время, мы заплатим.
Парень кивнул и, не задерживаясь, вышел. Настя вернулась в спальню. Александра тем временем уже развязала свой узел — тот самый, с которым они приехали — и принялась раскладывать вещи. Движения у нее были скупые, точные: сразу видно, что женщина привыкла обходиться малым и каждая тряпица у нее на счету. Она вынула две сорочки — свою и дочкину, стопку чулок, завернутый в чистую холстину гребень, жестяную кружку и маленький, сильно потертый саквояж, в котором что-то глухо звякнуло. Все это она аккуратно разложила на подоконнике, пока шкаф оставался свободным.
— Давайте я помогу, — предложила Настя и, не дожидаясь ответа, открыла дверцы платяного шкафа. — Вот сюда можно повесить платье. А сюда — белье. Полку для мелочей я освобожу.
— Благодарю, — Александра говорила негромко, но голос у нее был приятный, грудной. — Вы очень добры.
— Какая уж тут доброта, — смущенно пожала девушка плечами, перекладывая стопку своих платков на верхнюю полку. — Мне самой было бы страшно одной в чужом городе. Без мужа, с ребенком на руках…
Она осеклась, испугавшись, что сказала бестактность. Но Александра только кивнула, соглашаясь, и ничего не ответила. Она достала из своего скудного багажа еще один сверток — на этот раз мягкий, перевязанный лентой, и развернула его. Внутри оказалась тряпичная кукла с вышитым лицом и льняными волосами.
— Держи, Сонечка, — она протянула куклу дочери.
Девочка схватила ее, прижала к себе и тут же принялась нашептывать что-то, укачивая.
— Она у вас такая спокойная, — заметила Настя, глядя на Софью.
— Вечер уже, устала, — ответила Александра. — Вообще-то она у меня бойкая. Как проснется завтра — вы ее не узнаете.
Они продолжали раскладывать вещи: Настя перебирала свои платья, освобождая место для новой компаньонки, Александра выкладывала на стол немудреные дорожные мелочи — щетку для волос, моток ниток, игольницу. Двигались они молча, но в этом молчании не было неловкости — скорее, та осторожная, пробная слаженность, какая возникает между людьми, которым, возможно, предстоит долго жить бок о бок.
Хлопнула входная дверь — вернулся Тихон. Он прошел к спальне и остановился в дверях, держа в руках деревянную раскладушку. Сооружение выглядело неказистым, но добротным: рама из темных брусьев с натянутыми поперек сеткой веревками.
— Кроватки нет, барышня, — доложил он, ставя раскладушку у стены. — Домовник говорит — не держим, потому как спросу нет. А это, как вы помните, ваша, дорожная. Помните, спали на такой? Три штуки тогда сработали. Они сейчас в сарае местном хранятся, одна уже и рассохлась, а у другой мыши веревки поели, но вот эта еще целая.
— Ой, точно, — Настя всплеснула руками. — Я и забыла про них. Здорово, что ты вспомнил.
— Вот только матрасика к ней нет, — поскреб затылок Тихон, смущенный похвалой. — Но можно посмотреть те спальники ваши дорожные — целы ли еще.
— Посмотри, — решительно кивнула Настя. — И сюда неси самый целый. А пока раскладушку эту вот здесь поставь, у стенки. И спасибо тебе.
Тихон пробормотал, что это его работа, перенес раскладушку в указанное место и, переглянувшись с Александрой (та коротко улыбнулась ему), вышел. Настя взялась поправлять веревки, проверяя, не порвутся ли.