Никита Семин – Сын помещика 14 (страница 4)

— Простите, что не кровать, — сказала она Александре. — Но для Сонечки, думаю, в самый раз будет.

— Что вы, — Александра подошла, потрогала натяжение веревок. — Для нее это целое богатство. Последние две недели мы спали на полу, на тюфяке, и то хорошо было.

Она говорила об этом без жалобы — просто сообщала факт. И этот тон тронул Настю больше, чем любые слезы или причитания. Она вдруг остро ощутила, какая пропасть лежит между ее собственной жизнью — пусть и небогатой, но сытой и теплой — и тем, через что прошла эта женщина.

— Александра Владимировна, — начала она, все еще поправляя раскладушку, — просто чтобы не стоять без дела, можно мне вас кое о чем спросить?

— Спрашивайте.

— Вы видели Романа Сергеевича — в прихожей. Я заметила, вы как будто… — она замялась, подбирая слова. — Удивились. Сильно. Это вас его фамилия смутила?

Александра на мгновение замерла. Потом взяла со стола гребень, повертела в пальцах и положила обратно.

— Смутила, — призналась она. — Но это личное. Связанное с моим прошлым. Простите, если я вела себя странно. Просто фамилия Винокуровых мне… знакома.

— Вы знаете их семью? — глаза Насти округлились.

— Только фамилию. Бывают, знаете ли, совпадения. И простите, но… я не хочу ворошить прошлое.

Настя кивнула, хотя любопытство разгоралось в ней все сильнее. Александра тем временем взяла с подоконника кружку, осмотрела на свет — нет ли трещин, и, словно между прочим, спросила:

— А Роман Сергеевич — он ведь не местный родом? Не петербургский? Вы говорили, что прибыли издалека.

— Нет, — охотно отозвалась Настя. Она была рада сменить тему на ту, о которой могла говорить свободно. — Он из-под Дубовки. Дворянин, наследник своего рода. В Петербург мы приехали по ходатайству Николая Карловича Краббе. Уж очень господину контр-адмиралу понравилась песня, которую придумал Роман. А я напросилась с ним, ведь мы помолвлены. И с нами поехала еще и моя сестра, — на этих словах на лицо Насти опустилась грусть. — А сейчас Анна решила жить отдельно, вот и… — она окончательно замолкла.

— А ваша родня? — поспешила Александра отвлечь девушку от грустных мыслей. — Они не были против вашего путешествия?

— Мой отец — боевой офицер, капитан корабля. Он был в рейде, когда мы поехали. А родители Романа не перечат ему. Считают достаточно взрослым. Да и от подобных предложений, которое он получил, не отмахиваются, — ответила Настя.

Несколько минут они болтали о прошлом Романа и Насти. Александра вела разговор ненавязчиво, и тут же отступала, если девушка о чем-то не хотела говорить. Наконец все вещи были разобраны, Тихон принес спальник для Сони, куда ее и уложили. Девочка заснула почти мгновенно, из-за чего разговор между Насти и Александрой затих.

С минуту обе молчали.

— А вы сами, Александра Владимировна, из каких краев будете? Местная или тоже приехали издалека? — спросила Настя, решив, что расспросы должны быть обоюдными. — Мне показалось, что выговор у вас не петербургский.

Лицо Александры на мгновение затуманилось — так бывает, когда человек смотрит не на собеседника, а куда-то внутрь себя, в давние картинки, которые словами не передашь.

— Я не местная, тут вы не ошиблись. Мы с вами даже из одной губернии. Но прошлое я хотела бы оставить там же и не вспоминать.

— Прошу прощения, — вздохнула Настя, досадуя, и на то, что затронула больную тему у своей компаньонки, и что не может ничего узнать о ней сверх того, что та сама уже рассказала.

— Давайте спать, — предложила Александра. — День выдался хлопотный.

Настя согласно кивнула, и девушки улеглись на свои кровати. Однако сон сморил Александру не сразу.

Разговор с Анастасией разбередил ее память. Разговор и он — Роман Винокуров. Сын Сергея Александровича Винокурова. Ее дяди.

Сначала, когда она услышала фамилию и полное имя юноши, девушки опешила. Не смогла скрыть своих эмоций. Хорошо, что вспомнила о недавней новинке в журнале с тем же именем, и удалось перевести тему. Потом Александра решила, что просто встретила полную тезку своего кузена. Но осторожные расспросы Анастасии отвергли эту версию. Перед ней тот самый Роман, ее двоюродный брат, которого она помнит еще совсем ребенком.

Память подкинула девушке момент их самой последней встречи.

Летний день, двор их усадьбы в Дубовке. Ей семнадцать, и она держит за руку младшего брата — Антошу. У ворот останавливается экипаж, из него выходит дядя Сергей — высокий, шумный, с вечной сигарой в зубах. За ним — его жена Ольга, беременная третьим ребенком, уже тяжелая на сносях. А рядом с ними мальчик Рома, всего лет девяти, с живыми черными глазами и большими оттопыренными ушами, которые взрослые дразнили, а он страшно обижался. И дочка Винокуровых — Людмила, жмущаяся к ноге брата и бросающая на Зубовых настороженные взгляды. Ей тогда года три было, не больше.

«Сашенька! — кричит дядя Сергей, раскрывая объятия. — Как ты выросла! Роман, не мнись, поприветствуй кузину. Сашенька, помнишь Романа? Вы виделись на Рождество».

Она помнила. Тот мальчик — тоненький, застенчивый — который теперь стоял перед ней в прихожей петербургской квартиры, но уже взрослый, возмужавший, с уверенной повадкой и глубоким голосом. Она не узнала его в первый миг — и неудивительно: прошло больше шести лет. А он ее и подавно не узнал, назвал «Александрой Владимировной», поклонился как чужой.

Винокуровы. Родители изгнали Александру из рода, наверняка запретили упоминать ее имя за семейным столом. Только Антон, младший брат, иногда писал — коротко, сухо, тайком от родителей. Последний раз они виделись недавно — Антон приезжал получать офицерский патент. Тогда же дал Александре немного денег на жизнь, благодаря которым она и дотянула до сего дня.

Александра открыла глаза. В комнате было тихо, только Софья посапывала во сне. За стеной слышались шаги — Роман еще не спал. Александра посмотрела на свои руки, сложенные на груди. Когда-то эти руки знали только вышивку и клавиши фортепиано. Потом научились стирать в холодной воде, месить тесто, укачивать больного мужа, менять компрессы. Теперь они лежали без дела — впервые за долгое время у нее была передышка. Крыша над головой, тепло, обещание жалованья.

И Роман.

Родная кровь. Сын дяди Сергея, с которым она играла в прятки в дедовском саду. Кто бы мог подумать, что судьба сведет их так — в Петербурге, в чужой квартире, где она теперь компаньонка у его невесты? Не прислуга, но и не родной человек.

Стоит ли открыться ему? Мысль эта жгла, как уголек в ладони, от которого и больно, и не хочется бросать. С одной стороны — кровь не водица. Он, может быть, обрадуется, поможет, найдет для нее место получше. А с другой… С другой — он Винокуров. Ближайшая родня ее прежней семьи — Зубовых. А Зубовы от нее отказались. Кто знает, что ему говорила семья все эти годы? Что двоюродная сестра опозорила род, связавшись с простолюдином? Что она — вычеркнутая, забытая, не существующая больше. А если он из тех, кто чтит семейные устои? То он может просто выставить ее вон. И тогда — конец. Снова улица, мороз, голодная дочка. Снова управляющий, требующий плату, которую ей нечем отдать.

Александра стиснула зубы. Нет. Не сейчас. Она не может рисковать. Сначала надо осмотреться, понять, каким вырос Роман, каковы его взгляды, насколько он привержен родовым предрассудкам. Настя говорит — он хороший. Настя вообще смотрит на него влюбленными глазами, что не удивительно, а влюбленные глаза многого не видят.

Но если судить по тому, что она увидела сама — Роман не показался ей жестоким или чванливым. Скорее — собранным. Спокойным. С той особенной повадкой человека, который привык отвечать за себя и за других. И смотрел он на Настю с теплотой. Это было заметно.

Значит, с Настей ей пока и нужно держаться. Через нее — узнавать, через нее — понимать, кем стал Роман и каковы его отношения со своей семьей и Зубовыми. И Александра решила ничего ему не говорить. Во всяком случае — пока.

С этой мыслью она наконец уснула. Рядом тихо дышала Софья. За стеной, в зале, стихли шаги — Роман тоже лег спать.

***

Царицын

Петр Егорович возвращался из порта в сумерках. Декабрьский день выгорел быстро, как свечной огарок, и теперь над Волгой стояла та особенная плотная темнота, какая бывает только зимой у большой воды — ни звезд, ни месяца, только ветер тянет с реки колкой крупой.

В порту он пробыл до обеда, а задержался из-за Тихомирова — портового инженера, с которым пришлось осматривать шхуну и составлять ведомость работ. Приказ из Адмиралтейства пришел вчера: по весне «Тарантулу» доставят паровой котел, и к тому времени судно должно быть готово к его установке. Никаких чудес парового века — всего лишь вспомогательный двигатель, который позволит шхуне маневрировать в штиль и не зависеть от буксиров. Но даже такая малость требовала переделки кормовой части — усилить шпангоуты, перебрать обшивку в районе машинного отделения, подготовить фундамент под котел, а главное — уже сейчас вытопить судно изо льда, пока Волга не схватилась намертво, и отвести его в сухой док.

Собственно, этим и были заняты его мысли, пока он шагал по обледенелой мостовой к дому: успеют ли, хватит ли рабочих рук, не подведет ли погода. Лед уже встал у берега — тонкий, еще прозрачный, но с каждым морозным днем он будет нарастать, и тогда выводить шхуну станет втрое тяжелее. Люди Тихомирова уже начали окалывать корпус, и утром Петр Егорович распорядился ставить вокруг шхуны рогожные щиты — чтобы уберечь лед от нового смерзания. Тихомиров кряхтел, но согласился.