Никита Мамонов – Побочный ущерб (страница 12)

И про вертолёт, который рухнул в тайге, но он выжил.

И про то, как его унесло бурным течением, но он, конечно, вылез, зацепившись за корягу.

И про то, как его пытались «убрать» конкуренты, но, как видите, «не вышло».

Слушая, Антон в который раз ловил себя на мысли, что отец будто действительно неуязвим. Его ничто не брало – ни аварии, ни болезни, ни враги. Почти мистическая живучесть, обернутая грубой, земной оболочкой. И это было особенно горько, если вспомнить, как быстро угасла мать – за три дня. Сгорела от пневмонии, а он, Михаил Морозов, даже насморком не переболел за всю жизнь.

Иногда Антону казалось, что сама смерть обходила его отца стороной – из суеверного уважения.

Ритуал подошёл к самой неприятной части – обзору семейных достижений.

Зятья говорили первыми, их отец слушал рассеянно, с вежливым скучающим видом. Потом очередь дошла до сестёр – и Михаил заметно оживился.

– А вот Дима пошёл в художественную школу, нарисовал дедушку!

– А Алиса танцует теперь, 32 место из 33, но всё равно молодец!

Антон молча наблюдал, как отец слушает их с мягкой улыбкой – той, которую он никогда не видел, обращённой к себе. И вдруг подумал: а если бы у меня был ребёнок, полюбил бы он меня хоть тогда? Или это чувство тоже передаётся выборочно, как наследство – только дочерям?

– Ну, а у тебя что? – Михаил наконец перевёл взгляд на сына.

– Всё отлично. Через пять дней открытие клуба, устраиваем вечеринку. Концепцию дорабатываем, возможно, потребуется небольшое вмешательство…

– То есть опять денег надо, – перебил отец, даже не дослушав, и за столом тут же послышались смешки зятьёв. – Может, ты сначала научишься зарабатывать, а не только сжигать, а? Белозёров, помнится, как-то умудрялся держать прибыль. Конечно, он не такой «гений бизнеса», как ты, но всё-таки не хрен с обочины.

– Ну да, – выдавил Антон, чувствуя, как что-то внутри закипает. Всё по старому сценарию. Финальный акт семейного вечера: унижаем младшего сына.

– Значит так, – Михаил откинулся на спинку стула. – Никакой реконструкции не будет. Работай с тем, что есть. Это твой потолок – тусовка с безлимитным бухлом. Главное, не просри и это. Я не хочу включать новости и слышать, как моё имя снова полоскают из-за тебя. Ты понял, нет?

– Понял… – тихо ответил Антон. – Пап, я пойду, дел много. Подарок…

– Ой, оставь. Там положи, – отец махнул рукой на гору коробок. – Надеюсь, не очередная хрень вроде тех «Ролексов» в прошлый раз. Если опять выкинул деньги, верни, пусть не пылятся.

Антон встал. Юля попыталась остановить, шикая на отца, но он лишь покачал головой.

За спиной уже начиналось оживленное перешёптывание зятьёв – тот самый хор, под который заканчивался каждый семейный вечер.

Он шёл к двери, не оборачиваясь. Хоть, что-то в этой жизни не меняется.

Ну идиот. Ну мудак.

Эта мысль застряла у Степана в голове, как сломанная пластинка. Несколько часов он крутил одно и то же, возвращаясь к утреннему унижению.

О чем он вообще думал? Выйти, нести эту ахинею, позориться перед всеми – чтобы доказать, что в бизнесе разбирается хуже школьника? И все это – под смех, громкий, издевательский, до слёз. Раменная, аниме. Разве можно винить других, что они смелись, слыша эту чушь?

А че нет-то, – возмутился внутренний голос. – Козлы те еще. Как им что-то нужно, так сразу милейшие. А тут – ха-ха, Степа лох. Хоть бы промолчали, уроды. У самих косяков – до жопы. Надо было рассказать, как Артем облил Кровавой Мэри главу района на его же дне рождения. Вот где цирк был! Или как Макс, козлина вонючая, списывает дорогую выпивку как «брак» и тащит домой. Почему он еще там работает? Да, через одного – криворукие уроды.

Злясь все сильнее, Степан дошёл до алкогольного отдела. Хотелось нажраться – дешманской водки, прямо из горла, без закуси и мыслей. Но стоило взглянуть на мутные бутылки, как его передёрнуло.

Нет. Не настолько он опустился.

Он взял Absolut с фруктовым вкусом – не брутально, зато не отравишься.

Позвякивая бутылкой в пакете, Степа вдруг понял: он всё это время злился не на тех. Настоящий источник его паршивого настроения был очевиден.

Морозов.

Просто урод, бл… Мразь. Падла. Сволочь.

Что я сделал этому зажравшемуся утырку?

Не мог по-человечески – просто послать? Нет, он решил унизить. Показательно. Чтобы все видели, как он издевается над «неудачником».

Антон Морозов.

Ничтожное чмо, родившееся у богатея. Ни дня не работал, а теперь трясёт папиными деньгами, будто сам чего-то добился.

Хоть бы тебя менты ещё раз накуканили, падаль. Да побыстрее.

Он вошёл во двор, достал сигарету, но даже не смог прикурить – руки дрожали. Подошёл к двери подъезда, сунул руку в карман.

А, точно, ключи справа. Придётся перехватить пакет…

И вдруг – шаги. Быстрые. Приближаются.

Он даже не успел обернуться, когда чья-то рука стиснула его за грудь, а в спину ткнулось холодное железо.

– Не дёргайся. Выпотрошу, как поросёнка. Молчи. Кивни, если понял.

Мир сузился до дыхания за спиной. Воздух стал густым, тяжёлым.

Степу обдало холодом – как будто вены залили льдом.

Он кивнул, еле-еле – шея не слушалась, будто заржавела.

– Деньги есть? – хрип.

– Н-нет… всё на кааарточке…

– Сколько там?

– Нн-ну… тыщ д-дв… двадцать. Зарплата не приишла ещё…

Дурак. Молчи. Зачем ты это вываливаешь?

– Фи. А говорят, бармены бабки только так делают… А мне, как всегда, оболтус попался.

Голос.

Что-то щёлкнуло в голове. Этот тембр, этот хрип… слишком знаком.

– Гриша?.. – Степа повернул голову.

Позади стоял невысокий, лысеющий мужик с пышными усами и смеялся так, что согнулся пополам.

Степа стоял, бледный, сердце колотилось, пальцы всё ещё дрожали на ручке пакета. Потом выдохнул – коротко, с хрипом, будто выплёвывая остатки ужаса:

– Ну ты, гондон… – выдавил он, и в голосе уже смешались злость и облегчение. – Я чуть не обоссался от страха! А если б ты меня порезал?!

– Да занозу бы максимум оставил, – хохотнул Гриша, показывая деревянный «ножик». – Здорово, братишка!

Степа выдохнул снова – теперь по-настоящему. Будто с плеч сполз мешок.

Сделал шаг, пожал руку, обнял.

– Ты же вроде ещё сидеть должен?..

– УДО, – Гришаня провёл ладонью по густым усам и кивнул на потрёпанную спортивную сумку. – Даже не ждал. Идти не к кому, а тут ты, брательник. Я, конечно, не хочу напрашиваться, но пару деньков бы перекантоваться. Выручишь, Степ?

– Ну, я как бы… – Степа не мог выдержать его взгляда. Конечно, не хотелось. Ни видеть, ни тем более жить под одной крышей. Но и выгнать сейчас – совсем по-свински. – Ладно. Если только пару дней.

– Спасибо, братка, – Гриша благодарно ткнул его в грудь. – О, чё там за добро у тебя в пакете?

Гриша был сыном сестры Степиной матери – старше на пять лет, невысокий, жилистый, с той особой уличной пружинистостью, что не исчезает даже после отсидок. Когда-то он был для Стёпы почти героем: защищал от дворовых хулиганов, таскал с собой по подвалам, учил «не мяться» при людях. Детская застенчивость у Стёпы прошла именно тогда, когда Гриша брал его в компанию – знакомил с ребятами, шутил, подначивал, поддерживал.

Но у такого наставника была и оборотная сторона. Мать у Гриши спилась, сыном она не занималась, и улица стала его настоящей школой. Там он и выучил все свои первые «профессии»: кража, обман, драка. Их детская «бригада» начинала с мелочёвки – пока один отвлекал продавца, другие выносили товар. Так всё и шло, пока однажды охранник не догнал их. Тогда Степа, поскользнувшись, сломал ногу, а Гриша убежал. Родители еле отмазали сына, и с тех пор пути их разошлись. Гриша исчез – то в колонии, то «на зоне». После третьей ходки Степа даже перестал отсчитывать, когда тот вернётся: всё равно сядет снова.

Теперь Гриша стоял перед ним – в замызганном чёрном «Адидасе», с затёртыми белыми полосками и выцветшей эмблемой. Когда вошёл в квартиру, снял олимпийку – остался в пожелтевшей майке-алкоголичке. На теле – карта прошлой жизни.