Никита Ковальков – Инская Коммуна. Город (страница 2)
«Дед, а может у вас, кхм, нас в смысле… нормальная частная клиника есть? Что к врачу надо, это ты прав, но…» – с опаской сказал я.
Дед косо на меня посмотрел, отвернулся и набычено шел дальше. Неужели они такие дремучие здесь? Или думает, что стебусь? Больше тревожить я его не стал, поднявшись по склону, мы вышли на довольно просторную улицу, переходящую через знакомый уже овраг мостом, являющим собой выстроенные в ряд бетонные козлы, покрытые тонким ковром деревянного покрытия. Сооружение довольно забавное, но тем не менее весьма не деревенское. Кто в деревне станет строить мост через овраг, если тут с натяжкой и так пробраться можно? Деревенской концепции места моего появления оппонировали и весьма городские домики, построенные как будто еще до революции с одной стороны, и престранный кирпичный 3-этажный домик неопределенного возраста с другой. Повернув направо и проходя квартал за кварталом вот такой застройки по улицам с весьма переменным асфальтированием, мы подошли к серому зданию с большими окнами и серо-красной надписью «поликлиника». Внутри бросалось в глаза отсутствие бахил, написанные от руки объявления. Дед уверенно пошел мимо регистратуры на второй этаж, буквально ворвавшись в кабинет с табличкой «Зам. главврача», в котором пили чай две женщины. Одной было лет сорок, другой сильно за… А вот непонятно, старенькая очень.
Первой осознала произошедшее бабка и, что очень удивительно, без наезда спросила: «Эрнест Михалыч, что у тебя стряслось и чаво ты Кольку сюда притащил?»
«Уйди, старая, не до твоего любопытства сейчас!» – проскрежетал ей дед.
«Это он её из её же кабинета сейчас выгоняет?» – подумал я. Тем временем бабка явно готовилась покинуть столь негостеприимное место и со словами: «Ладно, Катенька, пошла я к себе».
После ее ухода дед как-то быстро и точно описал наш случай, явно переживая из-за него больше меня. Что было странно, казалось, что сейчас в нем говорит нос, а не глаза.
Только когда он замолчал, женщина как-то суетливо вскочила со стула и с мокрыми глазами начала ощупывать мне голову.
«Ну как так, Коленька, как так? Вроде целое все! Скажи мне что-нибудь!»
«Сначала скажите вы мне, где я? Какое сегодня число? И почему, черт подери, вы меня все Николаем кличите?»
«Ты совсем ничего не помнишь?! Даже как тебя зовут?! Не помнишь?!»
«Женщина, вы вообще кто?»
«Понятно…»
Женщина выбежала из кабинета, я дернулся за ней, но, услышав «сидеть!» от деда, успокоился. Судя по всему, этот мужик здесь со всеми так разговаривать может.
Через пару минут женщина прибежала с какой-то книгой в сером переплете, что-то найдя в ней, она спросила: «Что ты помнишь последнее? И помнишь ли что-то?»
На этом этапе мне уже не казалось лучшей идеей говорить этим людям правду, но как запудрить им мозги? Особенно после того, как я уже столько всего наговорил этому деду?
Ничего не придумав и поняв, что пауза затягивается, я решил состроить из себя больного, дабы получить время сориентироваться. Резко скручиваюсь, вызываю рвотные позывы, после чего меня корежит от уже вполне реальной боли. «Ухх, ребра…» – сдавленно выкашливаю я. Вопросы временно отпадают, мне, как водится, говорят выдохнуть, бинтуют грудь. Дышать становится тяжеловато и немного больно. Видимо, на стрессе я не обращал на это внимание, а эти цирковые выкрутасы что-то во мне расшевелили. Впоследствии мне удается вставить, что мне, мол, становится плохо, когда пытаюсь залезть в память, и вообще я плохо соображаю. В итоге из поликлиники мы выходили с записью о черепно-мозговой травме, повлекшей антероградную амнезию, и переломе одного ребра. Запись была завизирована печатью и подписью врача, а датой было указано «19» мая 1958 года. А на самой карте значилось:
Коммуна участия
Поликлиника №
Амбулаторная карта ф. № 037
Фамилия
Имя
Отчество
Дата рождения
Адрес проживания
Глава 2. Ливень
Проснулся я от хлопка двери. Настенные часы показывали двадцать… три минуты одиннадцатого. Прошли уже долгие три дня лежания на диване. Я числился больным. Резон в этом был один: только так я мог получить время осознать происходящее, попытаться выработать стратегию общения с дедом и матерью. О большем задумываться рано – на руках только данные медкарты, да урывки разговоров деда с матерью за дверью.
– Как ты, Колька? – заботливый голос деда вывел меня из не самых радужных воспоминаний.
– Уже лучше, м-м-м, деда!
– Вспомнил что ли?
Я вздохнул грустно, даже картинно: – Нет, но жить дальше как-то надо. Тем более, что голова уже почти не болит, а ребра… переживу.
– Рад слышать, боец. Пошли завтракать, там и погутарим о насущном, – спокойно и как-то по-особенному размеренно ответил на мой спич дед.
Настороже я поднялся, переоделся в Колькину… уже мою, надо привыкать, одежду и вышел за дедом. Вообще, насторожен я как раз из-за вот таких оговорок, что у меня (пусть и только в мыслях) проскакивают. Три дня терзаний собственного разума и вдалбливание себе в мозг новых истин не прошли даром. Теперь на мир смотрел крайне вывихнуто, но… уже глазами Кольки не только в буквальном смысле.
В помещении, что я называл холлом, уживались маленькая кухонька (уже без русской печи, но еще без электрической), обеденный стол и диван с крошечным телевизором, включение которого сопровождалось всегда большим дедовским шумом, убрав из которого всю обсценную лексику, можно было получить обратно свою тишину. Продолжалось это великолепие узким и темным коридорчиком, ведущим в сени. Домик был немолодой и не сказать, чтобы сильно ухоженный. Складывалось ощущение, что убираются тут добросовестно, но очень редко. Это объяснимо, если принять во внимание, что кроме деда и мамы никого дома нет.
Прошли мы с дедом за стол, сели завтракать. Повисла тишина, нарушаемая стуком ложек и тихим хрум-хрум-хрум. Не сговариваясь, мы решили перенести разговор на потом.
Не прошло и 5 минут, как я с сожалением, достойным иного крупного провала, отодвинул опустевшую тарелку и поднял глаза на деда.
– Я вижу в твоих глазах рой вопросов. Задавай. – сказал Эрнест Михалыч спокойно.
«Ну, Коляшка, твой дебют, не просри его», – выдал я себе мысленное напутствие и начал. – Эрнест Михалыч, дед. Сказать я хочу действительно довольно много, прошу, выслушай меня, а потом хоть потоп. Я не врач и тонкостей дела не понимаю, но кажется, что попробовав на прочность землю лбом, я действительно получил на некоторое время, скажем так, легкое помутнение… Сейчас, слава Богу, это ушло и, надеюсь, целиком и навсегда. Но вот воспоминания ко мне не вернулись и, чую я, что и не вернутся. В связи с этим есть такое предложение: ты введешь меня в курс дела, рассказав мне все, что забыто, я получу справку об амнезии и жить будем дальше нормально. Можешь спросить у мамы, но думается мне, что больше последствий не будет, нарушений я в себе иных не замечаю… Понимаешь, я нормально думаю, хожу, вижу, слышу, помню то, что произошло после удара, какие-то базовые знания во мне тоже остались, но вот как устроено, ну, например, наше общество и кто там сейчас наш злобный враг, я не знаю. Я не помню историю, наверняка не помню еще и какие-то другие… особенные вещи… так сказать, «надстройку». Вот как работает это устройство? Почему оно работает? – я указал на газовую плиту. – Почему… В общем, много у меня вопросов… Дед, я понимаю, что всего рассказать с бухты-барахты ты мне не можешь, да и воспринять все это на слух очень трудно. Достань для меня детские энциклопедии, учебники школьные, что угодно, призванное познакомить детей с миром! От тебя я только этого прошу, и через время, поверь, я войду в нормальный ритм жизни…
– Хорошо, – сказал дед, встал и, не прощаясь, вышел из дома.
Я сидел с таким видом, будто снова головой стукнулся. План вот этого разговора, долгие увещевания, бесконечные слова о том, что всё со мной хорошо и не нужно мне в психушку, я представлял и обстоятельно планировал, а вот такого ответа я никак не мог ожидать. Посмотрим, что будет дальше. Сейчас же у меня вот так резко образовался информационный вакуум. До этого мой мозг был занят насильственным принятием всего происходящего и изобретением линии поведения, скоро я получу туеву хучу, как я надеюсь, информации об этом мире, и ее недостатка у меня не будет.
Что делать сейчас? Изучать окружающий меня мир самым простым и натуральным образом.
Выходя во двор, я стукнулся головой о традиционно низкую дверь в сени, там накинул первые попавшиеся калоши и вышел во двор, потирая столь многострадальный затылок. Улица встретила меня радушно. Погода просто песня! Ну, вернее, ее последний куплет. На этот маленький эдем, пригретый ласковым уже почти-почти летним солнцем, со склона накатывала армада бесчисленных туч: сначала, изгнанные со старых мест, шли белые расплющенные облачка, а уже за ними издалека накатывали такие мокрые и холодные свинцовые тучи, их края бурлили завихрениями, создававшими ощущение, что туча вот-вот поглотит сама себя.
И как же для меня сейчас было это символично. Точно так же изменилась и моя жизнь каких-то 3 дня назад. Нет, я был не склонен считать нынешние обстоятельства чем-то ужасным, мне было даже очень интересно происходящее. Но, несмотря на всю мою браваду, многодневное вдалбливание в мозг новых истин и копирование книжных попаданцев в части «отставить интеллигентские рефлексии», новая реальность еще давила на меня грузом единоразовой потери всех близких того мира. Даже не важно, брежу я сейчас или правда в другом мире, увидеть их мне вряд ли еще удастся.