Никита Киров – Командор (страница 16)

Но туда его нужно выманить прямо сейчас. Пусть думает, что мы паникуем.

На втором этаже магазина наши развернули пулемёт, и тот стрелял, отсекая пустынников от танка. Поэтому расчёт пулемёта будет следующей целью для танка.

Ильин передал мой приказ, бойцы с правого фланга начали отходить, пригибаясь и перебегая от укрытия к укрытию. Ноги у некоторых разъезжались в грязи.

— Прикрыть их огнём! — приказал я.

Снова заголосил пулемёт, защёлкали автоматы. Гулко ухали винтовки гвардейцев-«шарфов» с крыши.

— Нужно пять добровольцев на правый фланг с гранатомётами, — продолжал я. — Там есть укрытие.

— Ты, — тут же назначил «добровольца» Ильин, ткнув пальцем в ближайшего бойца. — И ты. И вы трое.

Отделение с тремя ручными гранатомётами заняло позицию, где я указал.

Но пока танк, эта гадина, не собирается показывать просто так.

Мораль наших бойцов упала, но они держались. Кто мог, помогал пострадавшей первой линии. Туда ползли санитары, прямо под выстрелами, пытаясь спасти тех, кого ещё было можно спасти. Раненых оттаскивали, тушили кого могли, а пустынники вели огонь по всему, что двигалось. Но они стреляли в кого угодно, только не в горящих.

Так сильно ненавидят нас, что готовы дать сгореть людям заживо, не добивая. И я слышал, как солдаты скрипели зубами от злости, наблюдая за этим.

Враг же продолжал давить. Маскировочный дым развеялся, и там показались силуэты наступающих пехотинцев. Но танк пока не показывался, он объезжал препятствия. Кажется, он клюнул.

За памятником императору Павлу Громову очень удобное для него место, откуда наши видно хорошо, а массивный постамент прикроет борт танка от наших гранатомётов. Если туда встать, жечь он может долго и эффективно, пока не кончится игниумная паста в баках.

Командир танка рассуждал так же. Я слышал, как грохочет двигатель, как гусеницы перемалывают битый кирпич.

Пашка Шутник тряс одного из десантников с первой линии. На веснушчатом лице солдата, запачканном копотью, не осталось ресниц, их опалило жаром. Он был в шоке, глаза смотрели куда-то сквозь Пашку, будто его не было перед ним. Обожжённые руки кое-как перебинтованы.

— Я на него воду из фляжки лью, — бормотал десантник, дико глядя перед собой. — А он не тухнет. Я на него воду лью, а он кричит и кричит. Воду лью, а он не тухнет...

— В себя приди! — Пашка со шлепком залепил ему по морде.

Солдат не отреагировал. Шутнику пришлось добавить ещё пару раз, прежде чем взгляд стал осмысленным.

— Ещё огнемёт! — раздался чей-то крик.

Обожжённый десантник заорал, пытаясь выскочить из окопа и убежать.

— Не пускать его! — приказал я, и его удержали.

У врага был и ручной огнемёт. Гадина какая, это же ИГХО-54. Ещё хуже, чем на танке.

— Снять его! — рявкнул я.

Но не зря я поставил гвардейцев на крышу.

Кто-то вскрикнул от страха, когда впереди что-то рвануло, а затем появилось целое облако ярко-оранжевого пламени.

Жар ударил мне в лицо, как и вонь тухлого яйца. Целая волна огня расплескалась впереди, накрыв наступающих. Но сейчас горели пустынники. Липкая горящая паста прилипала к ним, и ничто не могло её смыть, пока она не сгорала.

Попали прямо в бак.

И наши уставшие бойцы, совсем недавно с ужасом наблюдавшие за гибелью товарищей в огне, встретили этот взрыв злыми одобрительными криками.

— Горите, сухари ***ные! — кричали из окопов. — Суки! Как вам самим-то такое, а?

— Старшина, потом узнайте, кто стрелял, — сказал я. — Замолвлю словечко перед его командиром, пусть наградят.

Ильин важно кивнул.

Тот «шарф», можно сказать, спас много наших. Ведь у пустынников на вооружении были ИГХО-54 — игниумный химический огнемёт, куда заливалась игниумная паста, смешанная с маслом.

Хуже оружия нет, даже танковый огнемёт не приносил такие мучения, поэтому его везде запретили. Ведь такая паста намертво прилипала к любой поверхности и не гасла. Даже небольшое попадание пасты на кожу приносило тяжёлые увечья.

Но в этот раз оружие сыграло против них самих. Липкая горящая паста расплескалась вокруг, затормозив наступление.

А танк проезжал дальше, скрываясь за дымом.

— Он уже там, — я показал направление.

Пожалуй, только я один его и видел — по слабому синему свечению свечи духа в двигателе. Он за домами, объезжал препятствие и сгоревшие бронемашины, чтобы потом побыстрее добраться до укрытия и начать жечь.

— Откуда знаете? — спросил старшина, вглядываясь в дым и пыль. — Он может быть…

— Знаю, Ильин.

Я посмотрел на памятник. Это Павел Громов, император, живший много лет назад. Пустынники рушили имперские памятники по всему городу, но этому просто отбили голову, потому что он слишком большой, и так просто его не сломать.

Бронзовому коню отбили голову за компанию.

Рёв танка стал громче, он поехал, покидая укрытие, а огонь со стороны врага стал интенсивнее. Под гусеницами рвались противопехотные мины, но он давил их без вреда для себя, перемалывая камень и тела собственных убитых ополченцев и солдат, лежащих на пути. То ли не видел, то ли ему было плевать.

Но, скорее, командир хотел побыстрее занять место за массивным постаментом, ведь там было спасение. А когда он сожжёт пулемётчиков и стрелков на крыше здания, то враг пойдёт всеми силами.

Кто-то из гвардейцев на крыше не выдержал, испугался и побежал, но его срубило очередью. Наш пулемёт продолжал стрелять в сторону угрозы. Было видно, как пули высекали искры из брони в клубах маскировочного дыма.

С крыши пальнули из гранатомёта, но мимо.

Пора! Силуэт начал продвигаться быстрее.

— Готовьтесь! — я махнул рукой.

— Пошли! — закричал сержант отделения, увидев мой знак. — Головы пригибайте!

Гранатомётчики заняли новую позицию, где их не ждали, а танк, наконец, показался, на полной скорости пролетая мимо оставленного правого фланга. Башня на ходу разворачивалась в сторону пулемётной точки.

В него ударила одна граната, но она только сорвала запасной трак с башни.

А я смотрел на памятник. Говорят, этот император был Небожителем. Но такого он точно не умел.

Я сконцентрировался на памятнике и начал давить.

В голове будто проворачивался раскалённый шар. Причём он казался мне не гладким, а ржавым и покрытым колючей проволокой. Боль в боку нарастала, но я продолжал давить, одной только мыслью. Это никто не видел, для всех я будто наблюдал за боем. Никто не заметил, что я толкал землю в окопе перед собой. Но ладони чувствовали не грязь, а холодный металл.

— Не успели, мляха! — расстроенно проорал кто-то рядом со мной. — Спрятался. Сейчас пожгёт пацанов!

Танк скрылся за постаментом, поймав ещё одну гранату, но без вреда для себя. Пушка чуть поднялась, на ней были видны остатки пасты, которая горела до сих пор.

Бронзовый конь весил тонны три, не меньше, а всадник примерно тонну. Я мысленно давил на задние ноги, туда, где крепления к постаменту уже ослабли от времени и обстрелов.

И я чувствовал, как поддаётся старая бронза, как трещит камень постамента и как лопаются крепления. Будто давил на них руками.

Надавил ещё, и две задние ноги коня подломились с протяжным скрежетом. Памятник качнулся назад, замер на мгновение, будто раздумывая, куда падать...

И памятник императору, которого иногда называли «Палачом», рухнул на танк, названный в его честь.

Удар был такой, что я даже почувствовал его через землю.

Тонны бронзы обрушились на башню и моторный отсек. Звон оглушил. Танк просел на катках, гусеницы вдавило в грязь, башню, направленную было на здание, сбило в сторону и заклинило под весом памятника. Двигатель захлебнулся и заглох, пушка опустилась вниз.

А шар у меня в голове будто пропал, когда я перестал прикладывать силу. Рану в боку щипало, и только.

— Огонь! — услышал я команду сержанта.

Гранатомётчик из отделения дал залп, и граната попала прямо под башню.

Сначала раздался глухой хлопок, и из приоткрытых люков танка и дула вырвалось жаркое пламя красно-оранжевого цвета с густым чёрным дымом.