Никита Филатов – Тень полония (страница 30)
– Ты счастлив, Володя? Только честно?
– В каком смысле?
– У тебя завидное положение? Друзья? Жена, дети?
– Ты еще про зарплату спроси… и про машину с дачей! – Виноградов даже не сообразил, как следует реагировать.
– Хорошо. Считай, что спросил.
Владимир Александрович почему-то не обиделся:
– Ну, мне вообще-то уже сорок пять… Было время понять, что счастье не в том, чтобы иметь все. А в том, чтобы хватало того, что имеешь.
– Это не ново, – отодвинулся Литовченко. – Нечто подобное я уже много раз слышал или читал…
– Пожалуй! В русском языке всего несколько букв и довольно ограниченный запас слов… Многие до меня переставляли их, как хотели – и запас неиспользованных комбинаций со временем истощился.
– Не злись, Володя. Я понял. Знаешь, поколение наше – это поколение системы. Мы все жили в ней: офицеры, пионеры, члены Союза писателей… Кто бы ты ни был – ты в первую очередь всего лишь составная часть чего-то целого и огромного.
– Сейчас другое время. Нет?
– Ерунда! – Литовченко махнул рукой и едва не задел что-то на столе. – Все на самом деле осталось по-прежнему. Государство, организованная преступность, церковь… Все это, в сущности, однородные системы – отличия только в деталях.
– Это ты, пожалуй, загнул! – Беседа уходила куда-то в область высоких материй.
– Система слаба, – неожиданно твердо и трезво отчеканил Литовченко. – Любая система слаба и уязвима. Ее очень легко вывести из равновесия.
– И ты именно этим теперь занимаешься…
– Нет. Я просто-напросто обеспечиваю себе достойную старость.
Один сибиряк написал про волков, что – да, они опасны. Храбрые, сильные, злые… Но в генах каждого серого хищника таится древний, родовой страх перед человеком – странно пахнущим существом с непонятными обитателю леса повадками и множеством грохочущих смертоносных приспособлений.
А вот собаки – собаки намного опаснее! Не те цепные псы, конечно, что верно служат за миску похлебки и теплую конуру, а другие, сорвавшиеся с цепи – то ли от голода, то ли от сытости, то ли от вечной тоски по свободе…
Волки их ненавидят и рвут, раздирают в кровавые клочья.
Однако случается, что собака-отступник выживает в волчьей стае – если только клыки ее остры, а когти не знают пощады. И тогда рано или поздно такой пес становится вожаком… Гончие, натасканные на природную дичь, дипломированные сторожевые псы, – эти «друзья человека» великолепно знают повадки своих бывших повелителей, все их слабости и недостатки.
Собаки понимают, чего следует по-настоящему опасаться, – и привычной оградой из красных флажков их не испугаешь… Знания, полученные от недавнего хозяина, обращаются теперь против него.
– Заказать еще чего-нибудь? Кофе, чай?
– Нет, спасибо, Алексей. Я сколько-то должен? – Виноградов показал на стол и на внутренний карман куртки, где обычно хранится бумажник.
– Обижаешь… А ведь ты, Володя, такой же, как я.
– А кто говорит, что лучше?
– Не в том дело! Лучше, хуже… Просто – такой же.
Очевидно, это стоило расценивать как переход к деловой части беседы. Взаимное обнюхивание закончилось.
– Так что, давай о деле? Если хочешь, конечно.
– Не хочу… но – надо! – густо выдохнул собеседник Владимира Александровича.
Все-таки пили не минеральную воду…
– Скажи, Володя, как по-твоему: тридцать миллионов американских долларов – это много?
– Много, – честно признал Виноградов.
Есть величины относительные, а есть абсолютные… В его представлении подобная сумма при любом раскладе относилась ко второй категории.
– Верно! – Литовченко мечтательно прикрыл глаза. – К примеру, миллион долларов США без труда помещается в дипломат обычных размеров.
– Смотря какими купюрами, – со знанием дела уточнил Виноградов, припоминая историю с похищенной на Кавказе съемочной группой.
– Правильно. Какими купюрами? Разумеется, только сотенными – и самого что ни на есть нового образца. Аккуратные такие банковские упаковки…
– Прямо как в кино! – Виноградов всегда довольно спокойно относился к чужому богатству, зная по опыту, что большие деньги – это всегда большие проблемы.
– Тяжело, правда, будет, – пожаловался Литовченко. – Бумага – она всегда очень тяжелая…
– Алексей, это все очень интересно звучит… – Владимир Александрович не демонстративно, но так, чтобы видел его собеседник, покосился на циферблат своих часов. – Только сразу хочу предупредить: я с детства не любил физический труд.
– Даже хорошо – очень хорошо! – оплачиваемый?
– В наше время физическим трудом неплохо зарабатывают только валютные проститутки. Да и то не все… улавливаешь намек?
Собеседник отставил кофейную чашку:
– Ладно! Выслушать можешь?
– Могу. Для этого, собственно, и приехал. Но ты уверен, что надо? Я – человек слабый, семейный, немолодой. И свои-то секреты хранить не умею – а что уж тут говорить про чужие! Особенно если меня начнут по-серьезному спрашивать. Уверен?
– На то и рассчитано…
Ответ Литовченко прозвучал несколько двусмысленно и слишком уж многообещающе.
– Излагай, – пожал плечами Виноградов.
Больше ему ничего не оставалось. Можно было, конечно, встать и уйти – но этим уже ничего не изменишь. Как-то, перечитывая детективную повесть, написанную офицером питерского ОМОНа, Владимир Александрович заметил: многоточие в конце фразы таит в себе куда больше неприятных неожиданностей, чем все другие знаки препинания.
– У вас в России вроде опять скоро какие-то выборы?
– Не знаю. Я не очень слежу за газетами.
– Ну и правильно… Генерал не рассказал, о чем у нас пойдет речь?
– Нет.
– Совсем ничего не рассказывал? Даже в общих чертах?
– Нет, – еще раз покачал головой Виноградов. – Моя задача на этот раз проста, как мычание: встретиться с тобой, и внимательно выслушать любое предложение, которое поступит.
– И только?
– По возвращении домой я должен буду слово в слово передать Генералу содержание нашего разговора. Ну а потом, очевидно, забыть все услышанное навсегда.
– Ну, допустим… – Литовченко машинально покрутил между пальцами столовый ножик. – Допустим! Ты слышал когда-нибудь о проекте «Полоний»?
– Нет, – совершенно искренне ответил Виноградов.
– А ты и не мог о нем слышать. Так называлась операция советской разведки, о которой и в Политбюро, и в правительстве тогда знали от силы два-три человека. Да и то без подробностей…
Литовченко положил нож на скатерть.
– Ладно. Дело такое… В начале пятидесятых годов у СССР уже была атомная бомба, а надежные средства доставки ее до цели, вроде межконтинентальных ракет, еще только разрабатывались. Тогда все – и у нас, и у них – со дня на день ждали начала третьей мировой войны, а на бомбардировочную авиацию особо рассчитывать не приходилось: вероятность того, что хотя бы один самолет с атомной начинкой преодолеет все западноевропейские системы ПВО и достигнет, к примеру, британской столицы, была непозволительно мала. Так вот, в соответствии со специальной директивой через третьи страны, путем очень сложной и дорогостоящей многоходовой операции на территорию Соединенного Королевства доставили сначала компоненты обычного взрывного устройства средней мощности, а затем – и контейнеры с радиоактивными элементами. Элементы этой нехитрой конструкции, представлявшей собой, по нынешней терминологии, классическую грязную атомную бомбу, были успешно собраны на конспиративной квартире в тихом и респектабельном квартале Лондона, а затем помещены в заранее оборудованный тайник… Насколько я понимаю, о том, что именно находилось за дверцей «сейфа», спрятанного в кабинете, не знал даже сам хозяин конспиративной квартиры. В его обязанности входило только одно: в случае начала империалистами новой мировой войны или же после поступления особого условного сигнала из Центра советский агент должен был набрать на цифровом замке известную только ему комбинацию цифр – и немедленно покинуть город…
За то время, которое Виноградов с Литовченко провели в ресторане, уже сменилось несколько посетителей. Расстояние между столиками здесь было довольно приличное, но беглый офицер ФСБ тем не менее понизил голос:
– Представляешь? В течение нескольких десятилетий этот человек каждое утро прослушивал по радио или просматривал по телевизору выпуск новостей, читал газету – и, убедившись, что война еще не объявлена, отправлялся по своим делам… А потом каждый вечер субботы, понедельника или, скажем, среды, в условленное время, он в течение четверти часа ожидал у телефона – вот, собственно, и вся работа.
– Продолжай. – Виноградов с тревогой разглядел в серых, запавших глазах собеседника отблески медных фанфар и автоматных очередей. Такие глаза бывают иногда у очень взрослых мальчиков, не наигравшихся в свое время в войну и в солдатики.
– Со времен закладки лондонской мины прошло пятьдесят с лишним лет – никто из тех, кто готовил грязную бомбу, даже не надеялся, что ждать взрыва придется так долго! Не стало великой и могучей страны, которая готовилась к атомной войне, изменилась политическая картина мира, появились новые угрозы и новые вызовы, как теперь принято выражаться… Сам ядерный заряд не просто морально устарел – некоторые его узлы за эти годы вполне могли выйти из строя, и чисто теоретически возникла реальная опасность незапланированной детонации или радиоактивной утечки. Но ведь и это не самое главное, верно?