Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 3)

— Именно что себя, — ответил за брата Шереметев. — Представьте только: наш ученый философ решил, что его честь задета, и намерен потребовать от обидчика удовлетворения!

— Позвольте поинтересоваться, господин Тютчев, — из-за чего же дуэль? Из-за дамы?

— Вовсе нет, господа.

Разумеется, хозяин имел возможность переменить неприятную для него тему или даже вовсе прервать разговор. Однако он не спешил делать этого, отчего Шереметев и посчитал себя вправе продолжить:

— Если бы из-за дамы — это еще можно понять. Но чтобы из-за Горация?

— Простите? — переспросил Кацонис.

— Да-да, вы не ослышались, друг мой. Оказывается, на последнем заседании Общества любителей русской словесности некто — не станем сейчас называть его имени — не слишком лестно отозвался о вольном переложении «Послания Горация к Меценату…», которое выполнил Феденька. На беду свою, этот несчастный даже представить себе не мог, что автор переложения воспримет его слова как личную обиду.

— Полноте, не может быть… — усомнился в словах Шереметева молодой офицер.

— Тем не менее, господа, извольте видеть — из-за такой чепухи он надумал стреляться!

— В конце концов, это дело касается только меня, — нахмурился оскорбленный поэт.

— Ну кто же спорит? Стреляйся, пожалуйста, сколько угодно… — пожал плечами Шереметев. — Признай только, что и сам понимаешь: глупо и даже в какой-то степени стыдно вот так, попусту, рисковать своей жизнью, которой найдется и более достойное применение.

— Вот уж не думал я, Федор, что и ты станешь вдруг заниматься подобною чепухой вместо того, чтобы дело делать, — с явно видимым осуждением проговорил Хомяков.

— Конечно же, все это непозволительно, — не удержался и Мальцов, достаточно долгое время хранивший молчание. Сейчас, однако, даже он посчитал себя не вправе далее оставаться в стороне от беседы. — К тому же подобные поединки противоречат законам, не правда ли?

— Вы, сударь, как я понимаю, имеете на этот счет иное мнение?

Александр Кацонис, к которому обратился хозяин, в ответ лишь поморщился:

— Господин Тютчев, я два раза дрался на саблях в полку — и можете мне поверить, что ничего в этом интересного или благородного нет. Так, глупость одна…

— Значит, решено: дуэль не состоится! — Шереметев настолько решительно припечатал ладонью край скатерти, что на столе зазвенели бокалы.

— Но позвольте же, милостивые государи… — Федор Тютчев еще продолжал возражать гостям и брату, но скорее уже из упрямства характера, чем по убеждению.

— Ты уже отослал вызов? — уточнил Хомяков.

— Нет, я его написал, но…

— Вот и прекрасно!

— Что же делать?

— Порви, братец, свой вызов — и забудь о нем, будто о каком-нибудь неудачном литературном опыте… — посоветовал Шереметев. — Хотя, пожалуй, нет… следовало бы сделать кое-что еще.

— И что же это? — насторожился хозяин.

— Следовало бы, наверное, выпить по этому поводу — а, господа? Как полагаете? Так что вели-ка, братец мой, подать еще вина!

Предложение было встречено всеми присутствующими с искренним воодушевлением.

Федор Тютчев позвонил в колокольчик, на английский манер:

— Николай, где ты там? Поди сюда…

Почти тотчас явился и замер у двери немолодой уже человек в ливрее.

— Принеси-ка нам еще пару бутылок венгерского!

Вольноотпущенный крестьянин Николай Хлопов, вот уже лет пятнадцать состоявший при Федоре Тютчеве, опустил голову в почтительном полупоклоне. Однако, прежде чем уйти, все-таки не удержался и укоризненно покачал головой.

— Накурено-то как, прости господи… — произнес он тем ворчливым тоном, каким позволяют себе разговаривать с господами только очень старые и очень любимые слуги.

— Ступай, ступай! Ишь ты, разговорился…

За вином хозяин и гости снова вернулись к обсуждению политических новостей.

— Правда ли, что предводитель греческих повстанцев Ипсиланти, убедившись в невозможности получения какой-либо финансовой помощи от нашего правительства, попытался получить заем во Франции — под залог своей фамильной собственности?

— Вполне вероятно, — подтвердил Александр Кацонис. — Насколько я знаю, это вполне в его духе.

— К сожалению, мне не приходилось встречаться с самим генералом, — вздохнул Шереметев, — зато по службе я довольно часто общался с его младшими братьями. Они тогда еще служили в гвардии…

— Нетрудно догадаться, где они теперь, — многозначительно поднял брови Алексей Хомяков.

Шереметев поставил на скатерть бокал.

— Да, пожалуй… очень многие из моих приятелей-офицеров, особенно греческого происхождения, уже год как сражаются под знаменами Ипсиланти.

— А вы читали его воззвание «В бой за веру и отечество»? — очень живо откликнулся Мальцов. — Генерал Ипсиланти искренне убежден, что народ Греции вполне созрел для освобождения и имеет достаточно сил для того, чтобы сбросить османское иго!

— Но ведь до настоящего времени, кажется, военное счастье еще ни разу не улыбнулось повстанцам? — уточнил Федор Тютчев. — И череда поражений, понесенных ими от регулярной турецкой армии на поле боя…

— Обстановка действительно очень тяжелая, — вынужден был признать его правоту Александр Кацонис. — Однако же Ипсиланти надеется на военную поддержку России.

— Боюсь, господа, что напрасно… В Петербурге многие сейчас поговаривают, что государь все более склоняется к тому, чтобы отказаться от решительных действий в Восточном вопросе и принять предложение Меттерниха о проведении конференции европейских держав.

— А что же статс-секретарь Каподистрия?

— Ну, господа… — На лице Федора Тютчева теперь легко угадывалось выражение превосходства, которое дает говорящему человеку обычно лишь подлинная или мнимая осведомленность. — Следует же понимать, что положение российского министра по иностранным делам обязывает его быть весьма и весьма осмотрительным. Судя по всему, его сиятельство убежден, что Греция еще не созрела для освобождения и что восстание будет иметь для нее гибельные последствия. К тому же необходимо учитывать и огромное влияние при дворе графа Нессельроде, за которым стоят интересы австрийской короны. — Тютчев сделал эффектную паузу и продолжил: — А известно ли вам, господа, что его сиятельство граф Каподистрия, являясь несомненным патриотом своей греческой родины, при том любую революцию полагает непоправимым злом и бедствием для общества? При этом в качестве единственного способа предотвратить или, по крайней мере, отдалить подобного рода потрясения он видит такую политику, которая сочетала бы законные интересы монархов с правами народов.

— Нечто наподобие английской конституционной монархии? — понимающе кивнул Мальцов.

— Я, пожалуй, не стал бы идеализировать эту форму государственного устройства… — вмешался Алексей Шереметев прежде, чем его брат смог ответить.

Разумеется, Федору Тютчеву не понравилось, что его перебили:

— Ну да, конечно — ты у нас убежденный республиканец…

— И что же, по-твоему, в этом плохого?

Мнение о том, что республиканский путь развития есть не только желательный, но единственно возможный для будущего процветания России, получило тогда в московской университетской среде широкое распространение. Не отставали от штатских студентов в своем вольнодумстве и молодые офицеры, проходившие курс обучения в Московском училище колонновожатых…

— А то, братец, что все разговоры твоих приятелей на подобные темы — лишь бредни, причем вовсе не безопасные! Отечеству нашему, в силу его исторического устройства и географического положения, подходит лишь просвещенная форма правления самодержавного. Неужто же и на печальном опыте французского якобинства вы ничему не желаете научиться?

— Не сердись, Алексей, но мне кажется, Федор на этот раз прав… Большинство из нынешних приятелей твоих, конечно, люди храбрые, образованные и благородные — однако они вовсе не либералы и хотели бы лишь заменить самодержавие тиранством вооруженного меньшинства. — Хомяков понимал, что слова его могут показаться Шереметеву неприятными и даже в какой-то степени несправедливыми, однако посчитал себя обязанным высказать мысль до конца: — Они хотят чего-то наподобие военной революции… но что такое войско? Это собрание людей, которых народ вооружил на свой счет и которым он поручил защищать себя. Какая же тут будет правда, если эти люди, в противность своему назначению, станут распоряжаться народом по произволу и сделаются выше его?

— Вот вы как рассуждаете, сударь! — Шереметев не сразу нашел что ответить. — А сами, кажется, собираетесь ехать в Грецию помогать вооруженным повстанцам?

— Ну о чем ты, Алексей? Это же совсем другое дело, — непритворно удивился Хомяков. — Даже государь, как рассказывают, пообещал Ипсиланти поддержку!

— Да, греки очень рассчитывают на то, что в ближайшее время русская регулярная армия войдет в Дунайские княжества… — подтвердил его слова Александр Кацонис.

— Вы считаете, что сейчас подходящее время для новой турецкой войны? — засомневался хозяин.

— А вы, кажется, так не считаете?

— Сударь, я полагаю, что более разумно теперь обратить внимание на внутреннее обустройство собственного отечества.

— Ну так и отчего же вы сами не вступите в какое-нибудь тайное общество, деятельность которого была бы направлена на эти благородные цели? Говорят, что и в Петербурге, и здесь их за последние годы образовалось достаточно…