Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 2)

— Господа, настоящему патриоту и офицеру надлежит не рассуждать, а действовать… В особенности когда речь идет о судьбе народа, настолько родственного нам по истории и по вере, однако вот уже на протяжении многих веков угнетаемого восточной деспотией!

Хомякову едва исполнилось семнадцать лет, и числился он в лейб-гвардии кирасирах. По слухам, родители почти силой отправили сына в полк, чтобы он мог, не подвергаясь опасности, реализовать жажду военных подвигов: якобы под влиянием вольнодумного гувернера Хомяков уже собирался бежать из Москвы, чтобы помочь восставшим грекам, так что его с трудом тогда вернули с половины дороги.

Теперь он совмещал государеву службу с уроками у профессоров Московского университета, а в прошлом году, при содействии Тютчева, опубликовал даже перевод из Тацита на страницах «Трудов Общества любителей российской словесности».

— Тем более что население Эллады не раз уже выказывало на деле свою преданность России. И заплатило за эту преданность немалую цену жизнями лучших своих дочерей и сынов.

— Однако же с точки зрения современного европейского человека…

— По-моему, Федор, ты просто по обыкновению упрямишься.

Тезка Хомякова Алексей Шереметев приходился Тютчеву двоюродным братом и проживал в московском доме его родителей на правах ближайшего родственника. Из всех присутствующих он был самым старшим и в свои двадцать два года успел послужить в гвардейской конной артиллерии, издержал много денег и вел жизнь весьма рассеянную. Не выезжал он почти никуда, кроме как на дежурства по службе или вместе с семейством Тютчевых в итальянский театр, а остальное время проводил в плену задумчивой меланхолии. Даже карточная игра Шереметева более не увлекала: всем иным развлечениям предпочитал он одну из своих многочисленных трубочек, пару рюмок домашней наливки и неспешные разговоры с гостями на какие-нибудь умные, отвлеченные темы…

Как-то язвительный Федор даже назвал его в одном из стихотворений «Мой брат по крови и по лени…».

Шереметев, впрочем, ничуть не обиделся.

Вот и сейчас, одетый с нарочитой небрежностью, по-домашнему, он привычно расположился на одном из стульев, подставив себе под ноги для удобства нечто вроде походной скамейки, обшитой малиновым бархатом.

— Нет, ну что за вздор ты говоришь, Алексей! Отчего это я должен упрямиться, когда…

— Послушай, Феденька… — Шереметев вовсе не собирался спорить с братом. Он вообще ни с кем не собирался спорить, потому что дело это было пустое и хлопотное. — Никто не ставит под сомнение твои блестящие дарования. Однако мне сдается, что иногда ты берешь на себя слишком много и обо многих вещах судишь до крайности неосновательно и пристрастно.

— Не изволишь ли привести примеры?

К любым критическим замечаниям в свой адрес юный Тютчев, надо сказать, относился весьма болезненно, и оборот, который принимал разговор, был ему очевидно неприятен. Однако уйти от него он посчитал ниже своего достоинства.

— Примеры… да пожалуй! А не ты ли поучал самого Пушкина, что и как ему надлежит сочинять?

— Да что ты такое говоришь, Алексей! — возмутился хозяин.

— Ну-ка вспомни свое прошлогоднее… «К оде Пушкина на вольность» — так, кажется, названо? — Шереметев набрал в грудь поболее воздуха и довольно недурно, с выражением, продекламировал:

Счастлив, кто гласом твердым, смелым, Забыв их сан, забыв их трон, Вещать тиранам закоснелым Святые истины рожден…

Не закончив читать, Алексей Шереметев вдруг замолчал и задумчиво тронул себя за усы:

— Как же там дальше-то?

— Я помню, господа! — Едва ли не в первый раз за весь вечер подал голос самый младший из гостей, четырнадцатилетний Ваня Мальцов — воспитанник Благородного пансиона при Московском университете. Пансион находился неподалеку, на углу Тверской и Газетного переулка, и с Федором Тютчевым юношу вот уже на протяжении нескольких месяцев связывала общая страсть к истории и разнообразным архивным изысканиям.

Вскочив со стула и вытянувшись по струнке, как на высочайшем экзамене по словесности, он продолжил за Алексея Шереметева:

Воспой и силой сладкогласья Разнежь, растрогай, преврати Друзей холодных самовластья В друзей добра и красоты!

— Браво, браво! — похлопал Алексей.

— Отменные стихи, господа, не так ли? — расплылся в улыбке Мальцов.

— И дальше, наверное, помните?

— Ну разумеется… там еще вот как:

Но граждан не смущай покою И блеска не мрачи венца, Певец! Под царскою парчою Своей волшебною струною Смягчай, а не тревожь сердца!

— Благодарю, вас, юноша… вполне достаточно! — Шереметев опять удостоил смущенного общим вниманием Ваню Мальцова чем-то отдаленно напоминающим аплодисменты, после чего обратился к хозяину: — Ну и что же это как не поучение, любезный брат мой Федор? Я, к примеру, понял тебя таким образом: ты, Пушкин, конечно, поэт не без таланта, однако талант свой используешь не там, где следует… И лучше бы тебе подошло не растрачивать свой божий дар на всяческие пустяки вроде разрушения общественных устоев — а напротив, займись-ка ты, Пушкин, какими-нибудь возвышенными предметами, вроде любви или, скажем, природных явлений…

— Чепуха! — Федор Тютчев, вставая, неловко задел стопку книг, по обыкновению находившуюся возле кушетки, и она с мягким стуком осыпалась на ковер. — Послушай, Алексей, если уж ты позволяешь себе в таком тоне судить о поэзии…

Юный Мальцов вовсе не ожидал, что его абсолютно невинная декламация вызовет столь нежелательный поворот разговора:

— Господа, господа! По-моему, господин Тютчев вовсе даже не это имеет в виду, не правда ли?

— А что, сударь, мне стихи ваши очень понравились, — неожиданно высказал свое мнение Александр Кацонис. Он уже докурил свою трубку и теперь занят был извлечением из нее остатков перегоревшего табака. — Спишите мне их и еще что-нибудь ваше…

— Непременно, сударь! — Ободренный поддержкой со стороны гостя, Федор Тютчев обернулся к Шереметеву: — А тебе, брат, жениться пора.

— Отчего же это? — удивленно поднял брови Алексей.

— Да оттого же, что мизантропии в тебе слишком много скопилось от халатного образа жизни. Еще пара-тройка лет — и превратишься ты окончательно в этакого вот злобного старикашку… — Тютчев слегка изогнулся в поясе, приподнял одно плечо чуть повыше другого и, опираясь на невидимую трость, сделал по комнате несколько шагов подагрической походкой. При этом он так уморительно тряс головой и гримасничал, что никто из присутствующих — включая, разумеется, Шереметева — не в состоянии был удержаться от хохота.

— Ай да Федор!

— Ох, насмешил…

— Ну, извини. Извини, брат… — покачал головой Алексей Шереметев. — Поверь, нисколько не хотелось мне тебя обидеть. Не хватало бы нам еще поругаться!

К общему удовольствию, Федор Тютчев пожал протянутую в знак примирения руку:

— Пустое… право слово, не о чем больше и говорить!

— А у нас в полку такая скука, господа, — пожаловался, отсмеявшись, Алексей Хвостов. — Книг никто почти не читает, из всех развлечений лишь карты, вино да какие-нибудь совершенно бессмысленные поединки.

— Дерутся, значит? — кивнул Шереметев.

— И это в гвардии, в столицах, где такие возможности для самообразования! — совершенно искренне возмутился Мальцов. — Значит, можно себе представить, что творится в провинции, по дальним гарнизонам…

— Все это от безделья, господа, — высказал мнение Федор Тютчев. — Отсутствие войны способно развратить любую армию.

— Так что ж теперь, прикажете специально какую-нибудь войну придумывать, чтобы офицеры не слишком скучали?

— Ну зачем же придумывать… — Хвостов многозначительно глянул на приятеля-грека.

Тот, в свою очередь, сделал вид, будто не замечает этого взгляда, и сосредоточенно принялся набивать табаком свою трубку:

— Не желаете ли попробовать, господа?

Из присутствующих, как оказалось, курили табак только двое — сам грек и Алексей Шереметев.

— Да при чем тут война, право слово… У нас даже самая просвещенная молодежь сейчас норовит по любому поводу, а то и вовсе без повода за пистолеты хвататься.

— Однако же, согласитесь, бывают случаи, когда долг чести…

Тютчев вопреки обыкновению не закончил фразу, как будто ожидая, что его прервут.

Так и произошло.

— Федор, да уж не себя ли ты подразумеваешь? — заинтересовался Хомяков.