Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 4)

Судя по всему, подобного вопроса Тютчев ожидал.

— Мне уже делались подобные предложения, и делались не один раз. Но вы же знаете, господа, из всех обществ подобного рода я признаю лишь Общество любителей российской словесности, членом которого имею честь состоять вот уже четвертый год… — Убедившись, что острота оценена по заслугам, он продолжил: — Что же касается войны с турками… поверьте, господа, в наше время судьбы народов решаются не на полях сражений, а в тишине дипломатических кабинетов.

— Это он так говорит, потому что определился на службу в Коллегию иностранных дел, — пояснил Шереметев.

— Поздравляю!

— И есть уже назначение?

— Пока нет. Но хотелось бы попасть в Германию.

— Да, там, должно быть, сейчас интересно…

Прежде чем разойтись, приятели еще немного поговорили о разном: о преимуществе немецкой словесности перед французскою, о Шиллеровых балладах, о различиях между обычаями пруссаков и о нравах, установившихся при баварском дворе…

Проводив гостей, Федор Тютчев подошел к окну и посмотрел вниз, на заснеженный февральский переулок, вдоль которого неторопливо тащился почти нескончаемый санный обоз.

Кирпич… доски… доски… опять кирпич…

Москва все еще отстраивалась после наполеоновского пожара.

Часть первая

1833 год

Глава первая

МЮНХЕН

Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Его призвали всеблагие Как собеседника на пир.

Что может быть приятнее летнего позднего завтрака в тени каштанов?

Разве что неторопливая беседа старинных приятелей, встретившихся после многолетней разлуки.

Угощал, на правах знатока местной кухни, Федор Иванович Тютчев:

— Рекомендую белые баварские сосиски. Можешь поверить — по-настоящему готовят их только здесь, в Баварии, и едят исключительно до обеда.

— Отчего же так? — улыбнулся Иван Мальцов.

— Оттого, сударь мой, что они должны быть очень свежими… Так вот, эти сосиски полагается кушать со сладкой горчицей и с баварскими кренделями, которые называются брейцн, а также с белым, обязательно нефильтрованным пивом.

— Вообще-то я предпочитаю вино.

— Вино здесь тоже бывает вполне приличное — рейнское или мозельское. Но если ты оказался в Баварии, то надо пить пиво. — Федор Тютчев произнес это тоном, не допускающим возражений. — Ты уже слышал про мюнхенский Октоберфест? Это что-то вроде всеобщего праздника… Его впервые провели здесь лет тридцать назад по случаю женитьбы нынешнего короля.

Тем временем хозяин заведения уже вынес гостям кувшин с холодным светлым пивом и две огромные глиняные кружки.

— Твое здоровье!

— За встречу, Иван… Ну и как тебе Мюнхен?

— Приятный город.

— Конечно, это не Петербург. Это даже не Лондон и уж тем более — не Париж, хотя… Многие говорят, что это, скорее, даже не немецкий город — а самый северный город Италии.

По пути из гостиницы Иван Мальцов успел разглядеть не так уж много: Кёнигсплац, Английский сад, собор Святого Михаила, величественный дворец династии Виттельсбахов… Однако даже это немногое заставило его признать правоту собеседника:

— Да, пожалуй… чувствуется во всем этом какое-то южное настроение.

— Король Людвиг как занял баварский престол, так тотчас же и объявил, что желает сделать из Мюнхена город, который прославит Германию. И, кажется, это ему удается… — Федор Тютчев поставил тяжелую кружку на стол и промокнул платком губы. — Когда-то здесь были только переправа через реку и монастырь. Отсюда и название.

— Мюнх ведь, кажется, означает — монах?

— Совершенно справедливо! Но вообще-то язык, на котором говорит здешнее население, отличается от литературного немецкого… Есть места в Баварии, в которых даже внутри самого баварского наречия существуют достаточно сильные региональные различия. Если там повстречается какой-нибудь местный колоритный крестьянин, то он скажет так, что ни один пруссак ничего не поймет.

— Пруссак?

— Здесь это нечто вроде ругательства. Если, к примеру, тебя так назовет какая-нибудь торговка с Мариенплац — значит, чем-то ты ей не понравился.

— Любопытно.

— Я думаю, из всех немцев, наверное, баварцы ближе всех к нам.

— Вот как?

— Потому что они… более душевные, что ли. Вроде нас. То есть если северные немцы более сдержанные и рациональные, то, наверное, баварцы по складу характера своего немного ближе к русским.

Возле стола опять появился хозяин трактира — в этот раз с полным блюдом горячей закуски.

Иван Мальцов недоверчиво посмотрел на приятеля:

— И мы все это сможем, по-твоему, съесть?

— Привыкай, ты — в Баварии…

— Почему они белые-то, эти колбасы?

— Они по какому-то очень сложному рецепту готовятся, из разных видов мяса и внутренностей — потому и цвет необычный. У них там еще — видишь? — такие зеленые крапинки, потому что прибавляется какая-то зелень: петрушка, еще что-то… а сама сосиска белая, ее разрезать нужно пополам и потом поперек — вот так! — разрезать кожицу и ее оттуда вынимать.

После второй кружки пива, когда содержимое блюда с закуской заметно уменьшилось, Иван Мальцов вернулся к прерванному разговору:

— Ты, смотрю, стал решительно европейским человеком…

— По-твоему, это хорошо или плохо?

— Право, не знаю.

— Вот именно… — тяжело вздохнул Тютчев. — Я, знаешь ли, за эти годы предостаточно поездил по Европе и видел различные нации, весьма несхожие между собою. Тем не менее у всех них было нечто общее… нечто, чего я не нахожу в России. — Собеседник не прерывал его, и Федор Тютчев продолжил: — Вероятно, Россия в сравнении с другими странами имеет некий особый, отличительный характер, отделяющий ее от этих стран гораздо более глубокой разграничительной линией, чем та, которую можно заметить, скажем, между Германией и Италией, Англией и Францией, Испанией и Швецией… Отчего же происходит это различие? В чем состоит та общность, которая существует между европейскими нациями — и остается чуждою России? Такова задача, решения коей я до сих пор не перестаю искать.

— Здесь, в Мюнхене?

— А чем же не подходящее место?

Действительно, столица Баварского королевства годилась для подобных целей как нельзя лучше.

Она находилась едва ли не в самом центре Европы. Отсюда рукой подать до Австрии и до Чехии, до Швейцарии и до Франции. В полусотне километров южнее вздымаются альпийские склоны, за которыми — Италия, а неподалеку, на западе, берут свое начало две крупнейшие европейские реки — Дунай и Рейн.

Тютчев прибыл в Баварию в 1822 году, всего через шестнадцать лет после образования королевства. Как раз в это время Мюнхен переживал период высшего культурного расцвета, и его даже называли «германскими Афинами»: здесь работали, например, основатели философских школ Фридрих Шеллинг и Фридрих Якоби, плодотворно действовали Баварская академия наук и Академия художеств, открылся университет… Местная придворная аристократия была для своего времени довольно образованна — к тому же при баварском королевском дворе имели тогда свои дипломатические представительства едва ли не все государства Европы…

— Это правда, что ты пользуешься особым расположением графа де Монжела?

— Старик — большая умница… Пожалуй, здесь это едва ли не самый интересный собеседник — за исключением, разумеется Шеллинга.

Но Ивана Мальцова близкие и многолетние отношения Тютчева с одним из светил германской философии, кажется, не слишком заинтересовали. Значительно больше его волновало другое:

— Это большая удача для дипломата — доверительные отношения с премьер-министром страны, в которой он пребывает, не правда ли?

— С бывшим премьер-министром, — уточнил Федор Тютчев.

— Но ведь политическое влияние графа и его осведомленность в европейских делах…

— Да, конечно.

По тону собеседника Мальцов догадался, что ему желательно переменить направление разговора: