Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 23)

При этом, естественно, никто из них и не подозревал, что патриотический пыл Фалльмерайера подогревался не только и не столько его собственными убеждениями, сколько довольно значительной денежной стипендией, которую регулярно выплачивал баварцу Федор Иванович Тютчев…

— Ладно, перейдем к делу. — Хозяин взял со стола один из недавних выпусков «Всеобщей газеты» и многозначительно повертел его в руках: — Что это означает, господин Фалльмерайер?

— Вы имеете в виду «Политику Востока»?

— Совершенно верно.

В статье, о которой шла речь, Фалльмерайер перечислял три мировые столицы, играющие судьбоносную роль в истории человечества, — Иерусалим, Рим и Константинополь. Сосредоточившись на последнем, он утверждал, что наследие Византии живо, несмотря на турецкое завоевание, и что живо оно не только в самом Константинополе, порабощенном Османской империей, но и в России. При этом само византийское наследие он расценивал весьма отрицательно, рассуждая о «бездушии и пустоте православной веры», об отрицании любых частных интересов людей, интересов, которые подавляет исключительная забота о целом, о создании материальной мощи и достижении посредством ее владычества над миром. Автор сокрушался о том, что, несмотря на все усилия Запада, Россия никак не желает сворачивать с избранного пути, и призывал европейцев готовиться к смертельной битве с наследниками Византии в том случае, если германский дух не сможет проникнуть на Восток и преобразовать его надлежащим образом. В статье говорилось среди прочего, что, если придется выбирать между русским кнутом и французской пропагандой, Германия предпочтет последнюю…

— Видите ли, уважаемый господин Тютчев, в определенных кругах от меня ожидают публикаций именно такой направленности. И согласитесь, что…

— Мне кажется, господин Фалльмерайер, что на этот раз вы перестарались, — перебил собеседника Тютчев.

— Однако же вы сами говорили, что я один из всех современных общественных деятелей Западной Европы понимаю, что такое Москва, что — Византия…

— Никогда не следует терять чувство меры. Даже в интересах дела… — Федор Иванович нахмурил брови. — Господин Фалльмерайер, идеи подобного рода, свободно распространяемые посредством популярных печатных изданий, могут привести германский народ на край исторической пропасти.

Конечно, репутация Якоба Фалльмерайера как непримиримого врага России в значительной степени облегчала ему выполнение тех деликатных поручений, которые этот баварец получал от Тютчева и которые достаточно щедро оплачивались русской политической полицией.

К тому же европейская дипломатия, официально декларировавшая мирное и в целом доброжелательное отношение к России, слишком часто добивалась от Петербурга незначительных и мелких, казалось бы, уступок — которые, однако, неуклонно вели к ослаблению политических позиций Российской империи. Тем более что и граф Нессельроде, глава Министерства иностранных дел, всячески поддерживал в глазах государя иллюзию европейского доброжелательства. Поэтому статьи Фалльмерайера, отражавшие подлинные антирусские настроения правящих кругов Западной Европы, следовало расценивать как предвестие той грозной опасности, которая уже давно вызывала у Тютчева глубочайшую тревогу.

Федор Иванович понимал, что его собственные предостережения по этому поводу не будут приняты всерьез, и активно воспользовался тем, что в России, по старой традиции, всегда больше прислушиваются к точке зрения иностранцев, чем к мнению, высказанному соотечественниками. Возможно даже, что к идее публичного распространения взглядов Фалльмерайера его подтолкнули слова Ивана Киреевского, давнего приятеля по московским литературным кружкам, написавшего несколько лет назад по поводу самостоятельной природы русской церкви: «Желать теперь остается нам только одного: чтобы какой-нибудь француз понял оригинальность нашей церкви и написал об этом статью в журнале; чтобы немец изучил нашу церковь поглубже и стал бы доказывать на лекциях, что в ней совсем неожиданно открывается именно то, что теперь требует просвещение Европы. Тогда, без сомнения, мы поверили бы французу и немцу и сами узнали бы то, что имеем…»

Комбинация, затеянная Тютчевым, была призвана выполнить и другую, не менее важную, стратегическую задачу. Посредством целенаправленных публикаций в ведущих немецких газетах следовало внушить читающей европейской публике убеждение в бесполезности и бессмысленности вооруженного противостояния между Западом и Россией.

Увы, Федор Иванович прекрасно понимал неизбежность нового двенадцатого года. Вопрос был только в том, когда именно государства Европы накопят достаточно сил, чтобы начать полномасштабные военные действия, и какие именно страны войдут в антирусскую коалицию…

— Я обязательно учту ваши рекомендации, — откашлялся господин Фалльмерайер.

— Настоятельные рекомендации, — подчеркнул Федор Тютчев.

— Да, кстати… мне удалось получить интересующие вас бумаги.

— По поводу заговорщиков? — оживился хозяин.

— Они называют себя политическими эмигрантами. — Баварец, несколько задетый полученным внушением, не отказал себе в удовольствии употребить формулировку, не слишком приятную для Федора Ивановича. — Однако это потребовало определенных расходов.

— Понятно, господин Фалльмерайер. По-моему, между нами никогда не возникало недоразумений финансового характера?

— Нет, что вы, господин Тютчев! Как можно… Вот, извольте поглядеть.

Документы, которые гость передал Федору Ивановичу вместе с дешевой кожаной папкой, представляли собой копии прусских, а также австрийских полицейских досье на подданных Российской империи, постоянно проживающих за границей.

Под первым номером значился некто Михаил Бакунин, дворянин, двадцати девяти лет от роду, приехавший в Германию для пополнения философского образования. Впрочем, судя по всему, особого пристрастия к учебе он не проявил, значительно больше времени уделяя посещению различных собраний и участию в тайных организациях самого радикального толка. За ним следовал старый знакомец Тютчева — князь Иван Сергеевич Гагарин, совсем недавно перешедший в католичество и состоявший, по сведениям полиции, в тайной переписке со своими немецкими единомышленниками… Всего упомянуто было шестнадцать персон — впрочем, Федор Иванович обнаружил среди них и Тимофея Грановского, вот уже четыре года как возвратившегося в Россию, и даже покойного публициста Станкевича.

— Ладно, за это я заплачу — хотя, если по совести, товар не отличается свежестью. Надеюсь, в следующий раз вы принесете что-нибудь более ценное?

— Буду стараться, — опустил глаза господин Фалльмерайер.

— Что-нибудь удалось узнать про подготовку покушения?

— Нет, я пока не нашел никаких доказательств того, что оно действительно подготавливается.

— Ищите, — распорядился Тютчев.

Некоторое время назад из Петербурга поступила секретная информация о том, что некие европейские революционеры — не то поляки, не то итальянцы, подстрекаемые французами, — готовят злодейское убийство государя императора во время его предстоящей поездки в Англию. Федору Ивановичу, как и всем, кто за границей сотрудничал с ведомством Бенкендорфа, предписывалось немедленно принять все возможные меры для проверки достоверности этих сведений.

— Ищите, господин Фалльмерайер. — Хозяин поднялся со стула, показывая, что на сегодня беседа окончена. — Всего доброго, передавайте поклон супруге!

— До свидания, господин Тютчев…

Когда гость покинул квартиру, часы на камине отбили четверть девятого…

Федор Иванович перед сном, как всегда, помолился.

До исполнения супружеского долга дело не дошло — как-то не обнаружилось ни желания, ни настроения, поэтому он ограничился поцелуем и задул свечу, стоявшую возле кровати.

Заснуть сразу, однако, не удалось.

Россия, думал Тютчев, ворочаясь с боку на бок, прежде всего христианская держава. Русский народ — христианин не только в силу православного верования, но и благодаря чему-то более задушевному, историческому… Он христианин в силу той способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет основу его нравственной природы.

А вот революция, как ее представляют себе современные европейцы, — прежде всего враг христианства! Антихристианский дух есть душа любой революционной идеи, ее сущностное, отличительное свойство… Необходимо надеяться, что у России, верующей страны, достанет этой веры в решительную минуту. Она не устрашится величия своих судеб, не отступит перед своим призванием. И когда еще призвание России было более ясным и очевидным? Можно сказать, что Господь начертал его огненными стрелами на помраченных от бурь небесах. Запад уходит со сцены, все рушится и гибнет во всеобщем мировом пожаре — Европа Карла Великого и Европа трактатов 1815 года, римское папство и все западные королевства, католицизм и протестантизм, уже давно утраченная вера в доведенный до бессмыслия разум, невозможный отныне порядок и невозможная отныне свобода… А над всеми этими развалинами, ею же нагроможденными, — цивилизация, убивающая себя собственными руками! И когда перед надвигающимся крушением Европы мы видим еще более громадную Империю, всплывающую на Востоке подобно Святому Ковчегу, — кто дерзнет сомневаться в ее призвании? И нам ли, ее детям, проявлять неверие и малодушие на переломе эпохи? Очевидно ведь, что именно мы, русские люди, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества…