Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 22)
Правда, супругам приходилось то и дело расставаться на непродолжительное время — некие новые обязательства требовали от Федора Ивановича довольно частых разъездов по Европе. Зато как упоительно было после очередного возвращения мужа из какой-нибудь дальней поездки слушать рассказы о тех местах, где ему довелось побывать! О том, как он любовался поистине идиллической местностью из полуразрушенного окна старинного Баденского замка… о том, как живописна долина полноводного Рейна в закатных лучах… о красотах Женевского озера или о том, как над остроконечными крышами готического Базеля медленно опадает листва…
…Эрнестина высыпала перемолотые зерна в кофейник, добавила воды и поставила на огонь.
Сегодняшний гость ей не нравился: маленький вертлявый человечек с заискивающим и в то же время настороженным взглядом карточного шулера. Господин Фалльмерайер…
Очень жаль, что мужу приходится поддерживать знакомство с такими людьми.
— Я могу быть вам чем-то полезной, мадам?
Эрнестина улыбнулась гувернантке, заглянувшей на кухню:
— Нет, милая, ступайте к себе. Кофе я подам сама.
Девушку, служившую в семействе Тютчевых гувернанткой, звали Екатерина Жерде, ей недавно исполнилось двадцать четыре года, по происхождению она была француженкой. В отличие от некоторых своих соотечественниц Екатерина оказалась добропорядочной и добросовестной, дорожила своей репутацией и прекрасно ладила с маленькими детьми.
— Благодарю вас, мадам…
Подойдя к двери кабинета, Эрнестина невольно услышала часть разговора, который вели между собой мужчины:
— И как же вам все-таки на этот раз удалось благополучно покинуть Италию?
Эрнестина поморщилась: как обычно, господин Фалльмерайер говорил по-немецки с неистребимым баварским акцентом.
— Сержант карабинеров по имени Пьетро уже через пару дней передал мою записку посланнику в Риме. По счастью, с господином Бутеневым мы были знакомы еще по тем временам, когда он возглавлял дипломатическую миссию при дворе турецкого султана, поэтому добрейший Аполлинарий Петрович лично, без лишних вопросов, выплатил необходимую сумму.
— Да? И сколько же теперь на полицейском рынке стоит голова российского подданного?
Ответа мужа Эрнестина не расслышала. Постучавшись, она внесла в кабинет поднос с кофейником, двумя фарфоровыми чашками и миниатюрным кувшином для сливок, которые Федор Иванович привез ей из прошлогодней поездки в Саксонию:
— Прошу вас, господа!
— Спасибо, сердце мое…
— Vielen Dank, фрау Тютчефф…
Когда хозяйка закрыла за собой дверь кабинета, Федор Иванович протянул руку к пузатой бутылке, стоящей на столике:
— Еще ликера, господин Фалльмерайер?
— Не откажусь… значит, вы полагаете, что австрийская оккупация не продержится долго?
— Вне всякого сомнения, — кивнул Федор Тютчев. — Венский конгресс упростил карту Италии только в двух пунктах, да и то в ущерб двум независимым государствам — Венецианской республике и Республике Генуэзской. И поначалу недовольство ретроградной политикой итальянских государей, предавших национальные интересы, обнаруживалось только в той форме, в которой обычно обнаруживается противодействие правительству в самодержавных монархиях со стороны средних сословий — то есть в организации тайных обществ масонского толка.
— Карбонарии?
— Да, это были самые известные из заговорщиков… — Федор Иванович наполнил ликерные рюмки и поставил бутылку обратно. — Как вам, должно быть, известно, первые выступления карбонариев, малочисленных и плохо вооруженных, подавлялись властями достаточно быстро и беспощадно. Однако теперь, когда идея национальной независимости овладела в Италии самыми широкими народными массами, ее осуществление становится лишь вопросом времени.
— Но ведь австрийские гарнизоны контролируют почти весь север и юг полуострова?
— Вопрос времени, — убежденно повторил Тютчев.
— Не знаю, не знаю… — продолжал сомневаться господин Фалльмерайер. — Чем же это закончится для итальянцев? Я читал где-то, что произвести у них революцию так же легко, как трудно организовать в ней новый строй.
— Ну, подобное можно отнести к любому государству! Хотя вы, разумеется, правы: в новой Италии даже после изгнания иностранных войск и окончательного объединения страны не следует ожидать установления скорого мира и общественного спокойствия. Это уже и сейчас вполне заметно… — Федор Иванович сделал глоток из чашки. — Изумительный кофе! Эрнестина готовит его великолепно.
— Да, действительно, — согласился Фалльмерайер.
— Во время последней своей поездки я имел удовольствие познакомиться со многими представителями так называемого патриотического движения — все они честные, умные, храбрые люди, которые, однако, никак не могут поладить между собой. К примеру, приверженцы партии «Молодая Италия», созданной неким Мадзини, полагают себя единственными революционерами и не желают мириться ни с чем, кроме установления демократической республики. Другие, так называемые
— Ваше здоровье, господин Тютчев!
— Да что там говорить — взгляните на пример Испании или Португалии. Уж на что популярен был среди испанцев после свержения монархии прогрессист Эспартеро, так ведь и ему не удалось избежать гражданской войны, разорения городов и репрессий в отношении мирных жителей. В результате сами же его соратники заставили Эспартеро бежать из страны, а потом и вообще призвали обратно к себе королеву — не так ли?
— Совершенно верно.
— А португалец Кабраль? Совсем еще недавно, кажется, он получил известность в качестве министра революционного правительства — а теперь, перестреляв и перевешав других претендентов на власть, превратил свое правление в настоящую диктатуру.
— Очевидно, в этом есть определенная закономерность.
— Без сомнения! Посмотрите только на постоянные попытки французов установить у себя республиканский строй — все они неизменно заканчивались установлением новой монархии.
— Зато теперь во Франции, кажется, все спокойно…
— Это лишь видимое спокойствие, господин Фалльмерайер. Да, император Луи Филипп на какое-то время привел своих противников в состояние бессилия. Но даже для этого ему потребовалось без малого десять лет! Так что поверьте, друг мой, благополучную Францию в самом ближайшем будущем ожидают великие потрясения.
— Не спорю, — кивнул Фалльмерайер. — Как сказал мне недавно господин Маркс, старушка Европа беременна революцией…
— Когда вы с ним встречались? — заинтересовался Федор Иванович.
— Недели две назад, в Кёльне.
— Как обстоят его дела?
— О, далеко не самым лучшим образом… «Рейнскую газету», которую он редактировал, весной прикрыли за постоянные нападки на прусское правительство, так что господин Маркс намерен теперь перебраться в Швейцарию.
— Очень жаль. Этот молодой человек весьма неплохо информирован о ситуации в европейском революционном движении самого разного толка и, насколько я знаю, имеет определенное влияние среди своих единомышленников. — Тютчев посмотрел в окно, затем вновь перевел взгляд на собеседника. — Как вы полагаете, примет он от меня при подходящем случае и, разумеется, на определенных условиях некоторую материальную помощь?
— Думаю, примет… — улыбнулся Фалльмерайер. — Отчего же не принять? Господин Маркс как-то сказал при мне буквально следующее: в политике, дескать, можно объединяться ради известной цели даже с самим чертом — нужно только быть уверенным, что ты проведешь черта, а не черт тебя.
— Ну что же, поживем — увидим… Постарайтесь, пожалуйста, не терять этого господина из виду.
— Я постараюсь.
Отношения, которые связывали Федора Ивановича с Якобом Фалльмерайером, установились еще в 1931 году, когда отставной генерал Остерман-Толстой решил предпринять путешествие по Ближнему Востоку. Фалльмерайер был тогда не только одним из известнейших публицистов и историков Германии, но также специалистом-востоковедом, поэтому Тютчев и рекомендовал его своему близкому родственнику и покровителю в качестве личного секретаря. Затем профессор Фалльмерайер совершил еще несколько путешествий на Восток и опубликовал ряд научных исследований, которые принесли ему в немецких политических кругах репутацию радикального патриота.
Федор Иванович Тютчев, познакомившийся с Фалльмерайером довольно близко, в скором времени понял, что перед ним в высшей степени тщеславный, очень падкий и на лесть, и на всякого рода выгоды человек. Знал Тютчев и о том, что Фалльмерайер любыми средствами желает оказаться в кругу людей влиятельных и богатых. При этом он был не очень разборчив: так, он сумел получить и стипендию от баварского кронпринца, и орден от турецкого султана, а некоторые из его путешествий оплачивались даже австрийцами…
Обосновавшись на родине, в Мюнхене, господин Фалльмерайер открыл в себе незаурядный талант публициста. Издававшаяся в Аугсбурге «Всеобщая газета», считавшаяся весьма прогрессивной и национально ориентированной, постоянно публиковала его статьи, а самые видные политики и идеологи объединения Германии считали за честь поддерживать с ним доверительные отношения.