Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 21)
— Ну да, конечно, конечно… — Капитан обернулся к своему помощнику: — Нет, Пьетро, судя по всему, придется все-таки повесить этого упрямца… Послушайте, русский синьор, не надо принимать меня за идиота! — Капитан выдвинул какой-то ящик, достал из него портфель и положил его на стол: — Узнаете? Его принесли из номера гостиницы, где вы проживали.
Отпираться было бы неразумно, и Тютчев кивнул:
— Да, это мои деловые бумаги. Видите ли, синьор капитан, находясь за границей, я имею привычку вести путевые заметки…
— Весьма правдоподобно, — отметил капитан карабинеров. — Тем более что проверить ваши слова я не имею возможности — к сожалению, по-русски в наших краях никто не понимает. Зато я достаточно грамотен, чтобы прочитать на родном языке вот это… и это… и это, синьор! Что скажете?
Говорить было нечего — офицер извлекал из портфеля один за другим листы с копиями секретной дипломатической переписки между сардинским двором, канцелярией Ватикана и американцами, снятые по поручению Тютчева одним из его доверенных лиц.
— Ну и что же вы замолчали, синьор русский подданный?
— Я не знаю, что это за бумаги и как они сюда попали.
— Очень глупый ответ, — укоризненно покачал головой капитан. — Впрочем, важно другое! Кто-то что-то всегда продает, кто-то что-то всегда покупает — все дело в цене… не так ли, синьор? Чтобы добыть такого рода документы вам, наверное, пришлось изрядно потратиться?
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что у вас, как у всякого приличного шпиона, должны быть деньги.
— Увы, синьор! — развел руками Федор Иванович, все еще не понимая, куда клонит его собеседник. — Меня вчера на улице до нитки обобрали австрийские солдаты. А в номере…
— Да, там тоже оказалось не слишком много, — с видимым огорчением подтвердил из своего угла сержант-писарь по имени Пьетро.
— Значит, если деньги находятся не при вас, то наверняка они должны быть у какого-нибудь вашего шпионского начальства, — уверенно заявил капитан. — Послушайте, синьор, вот Пьетро, он мой близкий родственник и очень надежный человек. Он подтвердит… Мы только что, сегодня утром, без особого шума отпустили домой одного несчастного юношу, местного жителя, которого военный трибунал приговорил к расстрелу. Юноша этот вследствие молодости лет и отсутствия жизненного опыта связался с разным революционным сбродом — ну, не мне вам рассказывать, как это бывает… Благодаря счастливому стечению обстоятельств у него оказались весьма разумные и состоятельные родители, которые за ночь собрали определенную сумму, — и вот их сын уже дома, в кругу семьи.
Офицер замолчал, и они вместе с писарем принялись выжидающе рассматривать Тютчева.
— Чего вы, господа, от меня-то хотите? — не выдержал Федор Иванович.
— Может, он плохо понимает по-итальянски? — спросил капитан у своего помощника.
— Да вроде бы нет, хорошо понимает, — засомневался сержант.
— Тогда я попробую объяснить по-другому… — Капитан расстегнул еще одну пуговицу на мундире и почесал живот. — Вот представьте себе, у меня жена и трое маленьких дочерей. Пьетро тоже недавно женился, а жалованье выплачивают нерегулярно, да и что это за жалованье — мадонна миа! Разве на такое жалованье проживешь?
— Так вы желаете получить за меня выкуп? — наконец-то сообразил Федор Иванович. — Или, как это говорится… взятку?
— Ну, я бы не стал использовать такое грубое слово, — потупился офицер. — Скажем так: нам хотелось бы просто получить определенную компенсацию за те хлопоты и опасности, которым мы непременно подвергнем себя, не исполнив решение военно-полевого суда…
МЮНХЕН
Почти напротив дома номер семь по Людвигштрассе, где теперь проживало большое семейство Федора Ивановича Тютчева, находилась Королевская библиотека. Из окна квартиры, расположенной на третьем этаже, можно было сколько угодно разглядывать каменные фигуры античных писателей и ученых, которые, по прихоти архитектора, расположились вдоль широкого библиотечного фасада.
Одна из скульптур, безусловно, изображала великого слепца Гомера, а по поводу остальных Эрнестина все время хотела спросить у мужа, но как-то забывала — по правде говоря, у нее хватало других, более важных, домашних забот.
Тотчас по приезде в Мюнхен они взяли к себе детей Тютчева от первого брака. А потом забеременела и сама Эрнестина, так что молодая семья уже меньше чем через год начала испытывать некоторое стеснение даже в новой, просторной и довольно дорогой квартире.
Правда, прошлой осенью сразу две дочери Федора Ивановича, Дарья и Кити, поступили в баварский королевский пансион для благородных девиц Макс-Йозеф-Штифт, однако и теперь Эрнестина ни на день не оставляла их свой заботой, пытаясь по мере возможности заменить осиротевшим детям мать…
Эрнестина достала тяжелую мельницу с медной ручкой, засыпала в нее до краев ароматные обжаренные зерна и как можно плотнее прикрыла крышку — подавать мужу и его гостям турецкий кофе, собственноручно перемолотый и сваренный хозяйкой, считалось у них в доме чем-то вроде семейной традиции.
Федор Иванович Тютчев и Эрнестина фон Дёрнберг, урожденная Пфеффель, обвенчались в Берне, в церкви при русском посольстве, 7 июля 1839 года. Жениху исполнилось тогда тридцать пять лет, невесте — двадцать девять… Для обоих это был второй брак, и пришли они к нему очень непросто, вопреки множеству внешних и внутренних обстоятельств.
Эрнестина была на семь лет моложе мужа и воспитание получила в парижском пансионе. Мать Эрнестины происходила из эльзасского рода графов Теттенборнов. Отец ее, также эльзасский барон, служил баварскому королю, занимая дипломатические посты в Лондоне и во Франции, а среди его предков и родственников имелись довольно известные литераторы и публицисты.
Мать умерла очень рано, и отец женился на гувернантке своих детей, которая оказалась весьма дурной мачехой — оттого-то, наверное, совсем юная Эрнестина при первой же возможности вышла замуж за человека порядочного, но уже очень немолодого. Настолько немолодого, что на третий год после свадьбы барон Дёрнберг умер, предоставив очаровательную вдову собственной судьбе…
Любовь, поначалу казавшаяся Тютчеву не более чем романтическим увлечением, пришла к нему еще при жизни Элеоноры, и Федор Иванович сделал все возможное, чтобы не позволить очередной своей интрижке, о которой уже стали сплетничать при баварском дворе, перерасти в нечто более серьезное. В мае 1834 года они расстались.
Однако разлука и время на этот раз оказались никуда не годными врачевателями.
Довольно скоро Тютчев под каким-то пустячным предлогом покидает место своей дипломатической службы и отправляется из Мюнхена в городок Эглофсейм, где влюбленные проводят вместе несколько счастливых дней.
Спустя еще год возобновившиеся отношения Федора Ивановича с Эрнестиной перестали быть тайной даже для его жены — так что скандал этот едва не завершился самоубийством бедной Элеоноры. Между супругами состоялось драматическое объяснение, и в конце концов Элеонора простила Тютчева в обмен на обещание порвать предосудительную связь. Федор Тютчев даже написал об этом своему тогдашнему другу Ивану Гагарину:
И все же… все же через какое-то время Тютчев опять уезжает из Мюнхена, чтобы встретиться с возлюбленной — страсть к ней оказалась сильнее чувства долга, доводов рассудка, упреков жены и приятельских наставлений сотрудников русской миссии. Как оказалось, Эрнестина не просто любила Тютчева — чтобы понять и оценить его как поэта она специально изучила русский язык, и, по воспоминаниям современников, в их отношениях обнаруживалась та совершенная полнота физической, умственной и духовной близости, которой явно недоставало Федору Ивановичу в первом брачном союзе.
Элеонора скончалась поздним летом.
А уже в декабре в Генуе состоялась тайная помолвка Федора Ивановича, о которой не знали даже его ближайшие родственники. В марте 1839 года поверенный в делах русской миссии Тютчев подал официальное заявление о своем намерении вступить в новый брак.
Весенний месяц май жених и невеста, вместе с ее братом Карлом, провели во Флоренции, а в конце февраля 1840 года родилась первая дочь Федора Ивановича Тютчева и Эрнестины — девочку назвали Мария…
К неожиданному завершению дипломатической карьеры мужа Эрнестина отнеслась довольно сдержанно: если Федор решил что-то, значит, так и надо. Может, это даже и к лучшему: больше останется времени для поэтического творчества.
В конце концов, денег в семье не убавилось. Некоторые суммы, вполне сопоставимые с жалованьем секретаря при посольстве, регулярно поступали откуда-то из Петербурга — а кроме того, теперь мужу иногда неплохо платили за составление каких-то экономических обзоров и за статьи на политические темы для немецких, французских и даже английских журналов. К тому же Эрнестина, никогда не имевшая привычки к роскоши, домашнее хозяйство вела по-немецки рачительно и экономно.