Никита Филатов – Последний выстрел камергера (страница 25)
Тютчев осторожно, чтобы не вынудить каким-то образом ночную собеседницу на необдуманные поступки, сделал шаг в направлении секретера — и еще раз, более внимательно, осмотрел ящик, с которым она возилась перед его появлением.
— Видимо, вам так и не удалось ничем поживиться?
— Увы, я не успела… там у вас что-то с замками.
— Нет, просто это замок старинной немецкой работы, и он имеет некоторые особенности. Как оказалось, нелишняя предосторожность. — Федор Иванович поставил на стол тяжелый подсвечник, который до этого момента не выпускал из рук. — Скажите, зачем вам понадобились мои бумаги?
— Меня заставили, — потупилась гувернантка.
— Кто вас заставил, мадемуазель?
— Я не знаю. Эти ужасные люди, они пригрозили, что…
— А если честно? — не поверил Федор Иванович.
— Поверьте, мсье Тютчев, против вас лично и против вашей семьи я ничего не имею. У вас очаровательные дети, и я никогда не позволила бы себе причинить им какое-то зло… — Екатерина Жерде поправила пеньюар — оказывается, в кабинете было довольно прохладно. — Однако то, чем вы занимаетесь последние годы в Европе, не может не вызывать беспокойства.
Девушка явно повторяла чьи-то чужие слова, поэтому Тютчев опять поинтересовался:
— Для кого же вы все-таки шпионите, мадемуазель?
— Прошу прощения, мсье, но я не могу ответить на этот вопрос.
Часы в кабинете пробили половину второго.
— Скажите хотя бы, что именно вас интересовало?
— Досье на русских эмигрантов, которые сегодня вам доставил господин Фалльмерайер, — неожиданно быстро и просто ответила Екатерина Жерде.
— Вот как? Любопытно… А если я предложу вам сделку, мадемуазель? Вы рассказываете мне все с самого начала: кто и сколько вам заплатил, кому вы должны передавать документы и прочее. А я, в свою очередь, предоставлю вам возможность снять копии с некоторых бумаг, которыми интересуются ваши… руководители. И в дальнейшем вы по-прежнему будете предоставлять им определенную информацию — но только уже под моим контролем… Что скажете?
Девушке не понадобилось много времени для того, чтобы взвесить все доводы за и против:
— Простите, господин Тютчев, но, наверное, я откажусь.
— Ну что же, это ваше право, — вздохнул Федор Иванович.
В конце концов, нечасто удается вот так, сразу, перевербовать чужого агента.
— Уходите, мадемуазель. Я не буду поднимать скандала.
— Благодарю вас, мсье! Спокойной ночи.
Екатерина Жерде проскользнула через кабинет к открытой двери, однако Федор Иванович окликнул девушку, прежде чем силуэт ее растаял в темноте коридора:
— Надеюсь, нет необходимости объяснять, что с завтрашнего дня вы уволены?
— Как вам будет угодно, господин Тютчев…
Оставшись в одиночестве, Федор Иванович приблизился к столу, на котором все еще догорал светильник, забытый гувернанткой.
Интересно, кто же все-таки ее нанял?
Вообще, это мог быть кто угодно.
К примеру, прусская полиция в последнее время ведет себя в остальных германских землях как у себя дома, в каком-нибудь Потсдаме. Или австрийцы, которые тоже не слишком считаются с чужими границами. А французские секретные службы? Французы, как, впрочем, и англичане, готовятся к новой войне, они давно уже провозгласили почти всю Европу сферой собственных интересов, поэтому не жалеют денег на шпионаж…
Позавчера Федор Иванович впервые после возвращения из Италии обнаружил за собой слежку. Два письма от родителей пришли со следами профессионально исполненной перлюстрации, теперь вот эта история с мадемуазель Жерде…
Наверное, действительно пора уезжать в Россию.
Федор Иванович еще раз внимательно осмотрел кабинет, задул светильник и, тихонько позвякивая связкой ключей, отправился обратно в спальню…
РЕВЕЛЬ
Известно, что охота на кабана по остроте ощущений не уступает охоте на медведя.
Нельзя не согласиться и с тем, что настоящего охотника кабан прельщает своей безудержной дерзостью и необычайной подвижностью. Несмотря на свой вес, он способен мгновенно пронизывать любые заросли густого камыша или колючий, непроходимый кустарник, а в минуты опасности его не способны остановить ни крутые обрывы, ни бурные реки…
Рассказывают, что застигнутый врасплох, окруженный стаей злобных собак, он сражается до последнего — и горе тогда неосторожной в своей ярости собаке, попытавшейся вцепиться в щетину рассвирепевшего секача. Коротким, пружинистым броском тела и неуловимым движением головы кабан способен нанести такой удар клыками, от которого редкая собака остается живой. Случалось, что перед неминуемой гибелью матерый секач успевал покалечить значительную часть своры, а лошади загонщиков выходили из схватки с глубокими рваными ранами на ногах и на животе.
Да и самому охотнику вполне может не поздоровиться. Учуяв запах человека, загнанный кабан не обращает более внимания на собак, а немедленно бросается в атаку на того, кого, вполне заслуженно, считает виновником всех своих бед. И бывали, бывали на охоте такие случаи, когда кабану удавалось добраться до цели и сбить растерявшегося охотника с ног, подцепив его на клыки…
Место Федора Ивановича Тютчева оказалось довольно близко к центру линии, образованной стрелками. Соседей своих, расположившихся справа и слева, он видеть не мог, однако же обзор перед собой имел великолепный — сосновый лес образовал в этом месте небольшую полянку, так что позиция для выстрела была превосходной.
Вечерело…
Федор Иванович прислонился плечом к стволу дерева и примерил к плечу охотничье ружье. Поведя стволом из стороны в сторону, он в очередной раз убедился, что изделие тюрингского мастера Клетта, привезенное им из Германии, действительно стоило тех больших денег, которые были за него уплачены. В меру тяжелое, оно удобно ложилось на руку и ласкало щеку отполированным деревом приклада.
Над головой испуганно застрекотали сороки, а в следующее мгновение по лесу разнесся первый сигнал трубы.
Облава началась. Где-то вдали закричали и зашумели загонщики, поднимая секача на линию стрелков, и волнующее чувство охотничьего азарта целиком захватило Тютчева.
Теперь все его внимание сосредоточилось на приближающихся криках загонщиков. Кажется, они переместились немного правее.
Да, точно. Откуда-то с края линии донеслось рассыпчатое эхо выстрела, потом еще одного…
Неожиданно Федор Иванович услышал прямо перед собой глухое тревожное урчание — кабан!
И наверняка не маленький, а матерый, успевший уже перезимовать и обзавестись потомством.
Самого секача видно все еще не было, но остановился он, судя по злобному хрюканью и пыхтению, совсем недалеко, стараясь понять, в чем же, собственно, дело.
Тютчев вскинул ружье — и через мгновение зверь, с треском ломая сучья, вырвался из-за деревьев на открытую полянку, шагах в пятидесяти от стрелка.
Федор Иванович знал понаслышке, что кабану следует метить в голову, грудь или шею, поэтому выстрелил с упреждением, стараясь попасть в уязвимое место.
Кажется, готово дело…
Темно-бурая туша опрокинулась, будто с маху наткнувшись на какую-то невидимую загородку.
Однако — нет!
Почти сразу же матерый секач опять вскочил на ноги, заревел коротко и исчез между соснами.
Неужели уйдет?
Слева выстрелил барон Крюднер, и Тютчев опустил ружье — наверное, его следовало перезарядить, потому что в окладе могли оказаться еще кабаны…
— Федор Иванович! Слышите нас? Где вы? — Из-за деревьев, чуть правее того места, откуда несколько минут назад выскочил кабан, появились первые загонщики. — Сигнал отбоя… пора сниматься.
Охваченный охотничьим азартом, до этой поры ему не свойственным, Федор Иванович почти выбежал из своего укрытия:
— Кажется, я попал в него?
— Даже не извольте сомневаться.
Следы испуганного зверя глубокой бороздой пересекли поляну, выворотив из нее наружу камни и куски земли величиною с детскую головку. Ага, вот здесь он споткнулся, упал…