Никита Баландин – Момент Бабочки (страница 7)
Впрочем, аналогичному оскорбительному отношению ныне подвергались вообще все виды интеллектуальной деятельности, связанные с чем-то абстрактным и не поддающимся непосредственному практическому употреблению. Предшествующая эпоха бесконтрольного информационного блуда породила общество с рефлексом недоверия ко всему, что оно видит и слышит, а в особенности – к тому, чего не понимает. Иногда это недоверие, произрастающее на ниве агрессивного невежества, оборачивалось массовым противодействием и саботажем, а иногда, увы, насилием.
Марк не понаслышке знал, что такое современный луддизм. Более того, однажды ему предстояло лично столкнуться с самыми радикальными представителями данного движения.
Непрошенный, взявшийся буквально из ниоткуда образ, будто клинок неуловимого ниндзя, вспорол ткань реальности. Марку потребовались все имеющиеся у него силы, чтобы удержаться и не соскользнуть во тьму помешательства. Прежде чем рана зарубцевалась, а пространство-время вновь обрело целостность и согласованность, инженер-математик успел заглянуть в жуткую бездну, полную беспорядочных событий, мест, имён и ассоциаций. Тех, что были. И тех, что будут.
Пока изолированная часть его личности, наблюдавшая за происходящим словно со стороны, сопротивлялась воздействию спонтанного эпифеномена, другая, живущая в материальном мире, как ни в чём не бывало продолжала повествование:
– Потом я открыл какую-то дверь, вкатил коляску внутрь и оказался в школьном кабинете.
– В школьном кабинете? – переспросила жена, удивившись.
– Да. В своём классном кабинете. Где учился.
– Ня! Ня! – вдруг воскликнул Максик, потерявший что-то из «куличного» снаряжения.
Виктория присела, извлекла из-под песка пластмассовую формочку и, отряхнув, потребовала:
– Дай! Скажи: «Дай!»
– Ня! – сердито вскрикнул мальчик.
Губы Марка тронула улыбка. Его, в отличие от супруги, забавлял этот устойчивый лексический сбой, сохранявшийся несмотря на стремительное развитие сыновнего словарного запаса. Односложным возгласом «Ня!» малыш обозначал два противоположных, взаимоисключающих действия, как будто глаголы «дать» и «взять» были для него эквивалентны. Разница крылась, пожалуй, только в интонации: когда Максик желал получить какую-то вещь, он использовал звонкое и настойчивое восклицание, а когда делился чем-либо, в ход шёл более мягкий и протяжный вариант.
– Дай! – совершила ещё одну попытку жена, не оставлявшая надежд исправить речевую ошибку сына. Формочку она по-прежнему сжимала в ладони как будущую награду.
– Ня-а-а! – малыш начал нервничать, детское личико исказилось в гневе.
Вика чаяла повторить успех, ведь однажды ей удалось вытянуть из него этот злосчастный глагол в повелительном наклонении. Возле той же песочницы, в такое же пасмурное утро… Вроде бы на прошлой неделе? Или на позапрошлой? Увы, но последние дни походили друг на друга как близнецы: морось, ветер, тучи. Честно говоря, Марк вообще не помнил, когда над Петербургом показывалось солнце.
– Да отстань ты от него, – заступился он за сына.
– Ладно, – покорилась супруга. – На.
– Ня, – нежно повторил за мамой малыш, хватая формочку.
– Так вот, – вернулся Марк к описанию сна. – В кабинете были люди. Они начали по очереди оборачиваться и удивляться моему приходу. Выглядело это так тупо. Знаешь, как дешёвый монтаж. Камера последовательно выхватывает лица, и пока объектив не сфокусировался на очередном актёре, тот должен оставаться неподвижен. Как…
– И кто там был? – прервала его жена, заставляя сосредоточиться на фабуле. – В кабинете.
– Много кто. Все, с кем я более или менее общался. Коллеги, друзья детства, однокурсники. Правда… – Марк вдруг замялся, – был ещё один чувак. Я его… Не помню. У него ещё бледный шрам на скуле был.
– На какой?
– Э-э. На левой, кажется.
– Хорошо. Что дальше случилось, помнишь?
Положение, в котором он оказался, нравилось Марку всё меньше. Из-за интенсивных вибраций моторчика в районе диафрагмы желудок болезненно съёжился, щеки горели, несмотря на холодные прикосновения ветра. В груди затрепетал крохотный огонёк недовольства и злости на супругу. За её реакцию. Слишком отстранённую. Слишком профессиональную. Лишённую всякого сочувствия и тепла. Ограниченную. Будто он разговаривал не с живым человеком, а с пулом ассоциативных нейрослепков на конкретную личность.
– Да. Они начали аплодировать. Сначала вяло, а потом… Стало громко, как на стадионе каком-то. Это меня и разбудило, кстати. Только я помню ещё ощущение странное. Типа… Типа, я могу, наконец-то, расслабиться. Типа, я победил.
– Победил, – задумчиво повторила Виктория. – А кого победил, можешь сформулировать?
– Смерть! – раздражённо дёрнул плечом Марк и резко опустился на корточки, давая понять, что разговор окончен: теперь он займётся сыном.
Семья Матвеевых обитала чуть севернее Большой Невки, в путинском жилом комплексе, воздвигнутом в смутную годину, когда застройка носила точечный и хаотичный характер. Просторная евротрёшка досталась им, можно сказать, в наследство от родителей Марка, хотя и не бесплатно. Приобретённая на этапе строительства, она потом много лет стояла без дела, потому что неожиданная гибель одного из владельцев разрушила не только планы на жизнь отдельно взятой ячейки общества, но и саму жизнь, саму ячейку общества. Впоследствии квартира трижды подвергалась простенькому ремонту и длительное время сдавалась в аренду, пока единственный сын первых собственников не выкупил долю матери. Офицерская вдова покинула родину задолго до этого события и уже не нуждалась в жилье, что располагалось на территории проклинаемой ею страны.
Здешние дворы, благодаря соседству с водой и обилию отходов, каковые накапливались по причине неизбывной халатности коммунальщиков, – служили Меккой для местных чаек. Крылатые горлопаны кружили над головой, словно стервятники пустыни над тушей умирающего верблюда, цокали когтями по мусорным контейнерам и орали, орали, орали. Во всяком случае Марк постоянно отвлекался на их мерзкие вопли. Порой он даже на собственных мыслях не мог сосредоточиться.
– О, – отвлёкся от лепки куличиков Максик, когда очередной крик, как шарик под стеклом пинбол-машины, заметался меж домов. – Хэ!
– Да, – пояснил папа. – Чайка. Это – чайка.
Он попробовал спародировать голос синантропной птицы, но получилось что-то среднее между визгом дикого кабана и утиного кряканья. Виктория, прикрыв рот рукой, беззлобно посмеялась, сын с недоумением воззрился на отца, а пернатые после непродолжительной паузы загалдели по новой.
И тут произошло то, что простодушные обыватели назвали бы прямым вмешательством Бога, ответом Вселенной на запрос мятущегося ума или чудом рождения Идеи.
– Дяй, – указал Максик на лежавшую в противоположном углу песочницы лопатку. Но тотчас вернулся к старому паттерну: – Ня!
Родители озадаченно переглянулись.
Озарение к Марку пришло далеко не сразу. Однако факт остаётся фактом: вырваться из паутины технологических проблем, куда угодила «Хрустальная бабочка», в итоге помог именно этот возглас Максима Матвеева. Точнее – звуки, оному возгласу предшествовавшие.
Стадия II: «Гусеница»
goto [1]: «Допрос»
Двое сотрудников службы безопасности, мужчина и женщина, ждали в переговорной комнате «Питермарицбург», чьё название из-за сложности произношения обычно никто не озвучивал целиком, ограничиваясь напрашивающимся сокращением из первых пяти букв. Это помещение, формой похожее на арбузную дольку, не шло ни в какое сравнение с прекрасным «Кейптауном» или огромным «Йоханнесбургом». Но и оно не было лишено уникальных черт, которые придавали ему статус местной достопримечательности.
Всю внутреннюю поверхность дугообразной стены-корки занимала живописная панорама. Её неспешное вращение против часовой стрелки создавало у Марка ощущение, будто он находится внутри сферы, парящей в пятидесяти метрах над землёй. Под ногами раскинулся невысокий, по современным меркам, городок, что рос вширь и заполнял собой низменность. Горизонт загораживали волны зелёных холмов, но выбранный ракурс и яркое солнце не позволяли рассмотреть их досконально. Издали массивы экзотической растительности почти не отличались от хвойных древостоев родного края, и потому Африка в представленном пейзаже угадывалась не сразу. Следовало напрячь зрение, чтобы приметить важные детали. Например, знаменитая ратуша Питермарицбурга – крупнейшее кирпичное здание южного полушария – терялась среди архитектурных нагромождений разных форм и размеров. Невзрачные коттеджи в центре или нищие лачуги на окраинах как-то не бросались в глаза. Однако наибольшей внимательности требовало обнаружение очевиднейшего факта – автомобили по здешним дорогам двигались не по привычной любому россиянину правой стороне, а по левой, как в Британии, Индии, Австралии, Японии и… ЮАР.
Марк замер в дверях и без удовольствия, с холодком в голосе поздоровался с безопасниками:
– Здрасьте.
– Добрый вечер! – тёплой улыбкой отреагировала на его появление женщина.
Вход располагался ближе к левому краю дуги. Справа имелся узкий простенок, откуда на прибывшего смотрел, пожалуй, самый известный индиец в истории. Болезненно худой, он замер на барельефе со своим неизменно добрым выражением лица и поднятой в приветствии ладонью. Благодаря его присутствию в этой переговорке, сотрудники НТЦ в ответ на вопрос, где состоится встреча, нередко говорили: «В гостях у Ганди». Или просто: «У Ганди».