Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 7)
К нам подошла официантка-кролик, вернувшаяся с нашими заказами. После того как она расставила блюда, она мило улыбнулась:
— Если вам понадобится что-либо, нажмите на эту кнопку, — она указала на колокольчик на нашем столике, — и я тут же подойду к вам. Приятного вечера.
Кивнув в ответ, она ушла. Я взглянула на тарелку и увидела, что фирменное блюдо клуба — это цыплёнок, приготовленный на гриле, с жареным картофелем. Запах был просто невероятным. Вира подняла свой коктейль.
— Ну что! За вечер, который останется в нашей памяти навсегда! — произнесла она тост, и мы радостно чокнулись бокалами.
Блюдо оказалось таким же вкусным, как и красивым: цыплёнок был изумительным, а картошка таяла во рту. Насладившись едой с аппетитом, Вира встала и, взяв меня за руку:
— Всё! Давай танцевать! — воскликнула она и буквально вытащила меня из-за стола.
Как только мы оказались в толпе, к Вире подошёл её начальник и куда-то увёл её. Она лишь виновато взглянула на меня. Мне стало некомфортно, и я решила постоять отдельно от всех. Я заметила свободное место недалеко от диджея и, пока пробиралась сквозь людей, на меня начала накатывать паника.
Добравшись до стены, я прислонилась к ней спиной. Тряска не проходила: руки и ноги словно были не моими. В горле снова образовался тяжёлый ком, голова закружилась, страх охватил меня с новой силой. Я стала дышать глубже и ровнее, считая каждый вдох и выдох. Постепенно дыхание выровнялось, и мне удалось чуть-чуть успокоиться.
Диджей поставил какой-то ремикс, музыка грохотала, люди толпились у бара, смеялись, орали друг другу прямо в ухо. Вира так и не вернулась — будто растворилась в этой шумной, плотной толпе. Оглянувшись по сторонам, я заметила, что стою рядом с коридором, ведущим к служебной зоне. Здесь было чуть тише, но всё равно слишком громко. Сердце понемногу успокаивалось, но ноги были ватными. В голове шумело. «Надо просто дожить до того момента, когда Вира вернётся, и мы уйдём отсюда», — повторяю я себе. Всё. Ещё чуть-чуть.
Кто-то громко смеётся совсем рядом, дверь сбоку распахивается — узкий коридор, откуда тянет холодным воздухом и запахом табака. Я делаю шаг, чтобы пропустить прошедших мимо парней, и в этот момент кто-то резко выскакивает из этого коридора. Мы сталкиваемся плечом о грудь. Меня разворачивает, баланс уходит, каблук соскальзывает с липкого пола. Мир на секунду уходит вниз.
Я почти падаю.
Чья-то рука хватает меня за локоть, вторая — за талию. Дёргает на себя. Тело инстинктивно напрягается, дыхание перехватывает. В голове вспыхивает паника:
Но я не успеваю вырваться.
Каблук с треском предательски ломается. Нога подламывается ещё раз, и, если бы не чужая хватка, я бы уже лежала на полу.
— Осторожно, — низкий голос совсем рядом. Слишком близко. Слишком знакомый.
Я замираю, как загнанный зверёк. Не двигаюсь. Боюсь вдохнуть. Чувствую его ладонь на своей талии через тонкую ткань платья. Пальцы горячие, уверенные. Они держат крепко, но не больно. Это почему-то пугает ещё больше.
Я поднимаю взгляд.
Он.
Мэтт, солист моей любимой группы.
Рядом с ним нет софитов, сцены и микрофона. Только он, в тёмной футболке, с чуть растрёпанными от пота волосами. Глаза в полутьме кажутся почти чёрными. Он смотрит прямо на меня.
Я слышу, как кровь стучит в висках громче музыки.
Его брови чуть хмурятся.
— Опять ты, — проговаривает он тихо, как будто удивлённо. Потом замечает мою туфлю. — Чёрт.
Он приседает, всё ещё удерживая меня за локоть, чтобы я не грохнулась, и смотрит на сломанный каблук, валяющийся на полу.
— Похоже, это была твоя последняя танцевальная ночь, — бормочет он, скорее себе, чем мне, с кривой усмешкой.
Я молчу. Горло сжато так, будто я проглотила кусок льда. Я не могу произнести ни одно слово, как будто они застряли и не выходят.
Он поднимает на меня взгляд снова — внимательный, изучающий. Что-то в моём лице, видимо, говорит ему больше, чем прозвучали бы слова. Я чувствую, как его пальцы на локте чуть-чуть ослабевают, становятся мягче, осторожнее, будто он понял: со мной нужно аккуратно.
— Ты можешь стоять? — спрашивает он негромко.
Я киваю. Один раз. Резко.
Он очень медленно убирает руку с моей талии, оставляя только лёгкую опору под локтем. Никаких резких движений — так врач снимает повязку с раны, зная, что больно.
Я пытаюсь перенести вес на ногу — она тут же предательски едет вбок на сломанном каблуке. Я перехватываю воздух. Он рывком перехватывает меня снова, не давая упасть.
— Всё-таки не можешь, — тихо констатирует он.
Снова тишина между нами — точнее, грохот музыки вокруг и эта особая пустота, которая возникает, когда двое стоят слишком близко.
Он на секунду смотрит через моё плечо в зал, словно что-то прикидывает, потом возвращается ко мне:
— Ладно. Так не пойдёт.
Он не спрашивает разрешения вслух. Но я вижу, как он чуть склоняет голову, будто даёт мне шанс отказаться. Я не произношу ни слова. Не потому, что согласна — просто голос, где-то очень далеко, а тело не слушается.
Он осторожно наклоняется, подхватывает меня под колени и под спину. Я вздрагиваю всем телом. Воздух вырывается из груди, но звука нет. Мир качается. Платье шуршит, голова едва не стукается ему в подбородок.
Я снова хочу вырваться, но движение глохнет где-то в мышцах. Сил нет. Только страх и оглушительная близость.
— Спокойно, — шепчет он почти у самого уха, но его голос на удивление ровный. — Я просто отнесу тебя туда, где можно сесть. Больше ничего.
Он идёт по узкому коридору, держа меня на руках так легко, будто я почти ничего не вешу. Я смотрю не на него — на свою руку, сжатую в кулак у него на груди. Кожа под ней горячая. Сердце бьётся ровно. У него — ровно. В отличие от моего.
Мы проходим мимо какого-то охранника, тот что-то говорит, но Мэтт только кивает, не останавливаясь. Дверь распахивается, нас впускают в небольшую комнату с серым диваном и столом, заваленным бутылками воды и полотенцами. Здесь гораздо тише. Музыка слышна глухо, будто через стену.
Он аккуратно опускает меня на диван, будто боится сломать. Делает шаг назад, оставляя пространство.
Я опускаю ноги на пол: одна — в туфле с обломанным каблуком, другая — в целой. Смотрится нелепо. Я упрямо смотрю только на них. Главное — не поднимать глаза.
Какое-то время он молчит. Я чувствую на себе его взгляд.
Потом раздаётся тихий вздох.
— Ты вообще умеешь говорить? — спрашивает он наконец, без насмешки, скорее с осторожным любопытством.
Я сжимаю губы тонкой линией. Ничего не отвечаю.
Тишина снова заполняет комнату. Он, кажется, это принимает.
— Ладно, не сейчас, — произносит он. — Я верну тебя к подруге. Только сначала… — он бросает взгляд на мои ноги. — Надо что-то придумать с этими пытками для стоп.
Он подходит к столу, берёт бутылку воды, ставит её на край дивана на расстоянии вытянутой руки, чтобы не приблизиться слишком близко.
— Выпей, — говорит он спокойно. — Если захочешь.
Я киваю почти незаметно, но руку к бутылке не тяну. Пока.
Он не настаивает. Просто разворачивается к двери, но на пороге на секунду останавливается и, не оборачиваясь, добавляет:
— Я найду твою подругу. Рыжая, громкая, в коротком платье. Такую сложно не заметить.
И уходит.
Я остаюсь сидеть на диване, с одной ногой на сломанном каблуке, с бутылкой воды рядом и с гулом в голове. Пальцы дрожат. Горло перехватывает. Я всё так же не произнесла ни единого слова.
Но внутри что-то тихо, почти неслышно сдвинулось.
Я сижу ещё несколько секунд, прислушиваясь к глухому биению музыки за стеной. Комната кажется слишком маленькой, воздух — густым. Запах пота, дезинфекции, чужой одежды и пластика бутылок давит на грудь.
Бутылка воды стоит рядом. Я так и не дотронулась до неё.
Надо уйти.
В груди поднимается волна тревоги. Я резко встаю. Нога на сломанном каблуке тут же предательски заваливается в сторону, я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть. Каблук окончательно отламывается и скользит по полу куда-то в сторону.
Я стягиваю обе туфли, роняя их рядом с диваном. Босые ступни касаются холодного пола. Так лучше. Так устойчивее.
Дверь приоткрыта. За ней — коридор, шум, голоса. Там — Мэтт. Где-то. Может быть, уже близко, может, ищет Виру.
Нельзя ждать, пока он вернётся.
Я делаю осторожный шаг к двери. Потом ещё один. Сердце колотится так, будто я совершаю побег из тюрьмы.