Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 44)

— Чего ты остановился? — тихо спрашивает Джер. В его голосе нет упрёка, только усталость.

— Не могу, — выдыхаю я, и звук собственного голоса кажется чужим. — Прости.

Я ставлю гитару на землю, аккуратно, будто боюсь её уронить — или признаться, что она сейчас тяжелее, чем я могу выдержать. Плита, на которой вырезано её имя, нависает надо мной, как приговор.

Внутри всё рвётся: одна часть меня хватается за прошлое, как за спасательный круг, другая — осторожно, робко, почти стыдливо — тянется в сторону будущего, где есть Эмили, её улыбка, её неуверенные взгляды. И между этими двумя берегами я болтаюсь, как лодка без вёсел.

— Знаешь, что она бы сказала? — вдруг произносит Джек.

Я не отвечаю. Я и так знаю. «Играй дальше», — сказала бы она.

— Играй дальше, — продолжает он, будто слышит мои мысли.

— Я… не могу, — вырывается у меня слишком резко.

Джер и Джек поворачиваются ко мне, впервые за всё время по-настоящему смотрят на меня. Взгляды тяжёлые, внимательные.

— Ты вспомнил Эмили? — спрашивает Джер без обиняков.

Я моргаю, растерянный, почти возмущённый.

— О чём ты вообще…

— Ты же не просто так сорвался, — перебивает он. — Я тебя знаю. Когда ты думаешь только о ней, ты играешь лучше, чем дышишь. А сейчас… ты играл, как будто тебя по рукам связали.

Я отвожу взгляд. Молчание между нами становится вязким, неловким. Подул холодный ветер, где-то вдалеке каркнула ворона.

— Да, я вспомнил об Эмили, — говорю наконец, едва слышно, словно признаюсь в преступлении.

Имя повисает в воздухе, чужое этому месту и этой надгробной тишине. Я жду осуждения, вспышки гнева, хоть чего-то, что бы подтвердило: да, я предатель, так и надо.

Но Джер только глубоко вздыхает и опускается на корточки перед могилой. Проводит рукой по холодному камню, как по щеке живого человека.

— Слышишь, — говорит он уже не мне, а ей. — У него Эмили появилась. Представляешь? Она милая девушка.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты что творишь… — шепчу почти возмущённо.

Но он продолжает:

— Ты же всегда говорила, что он не создан для одиночества. Что ему обязательно кто-то нужен рядом, чтобы было для кого играть. Похоже, твоя теория работает.

Он встаёт, кряхтя, словно старик, хотя до старика ему ещё далеко, отряхивает колени и смотрит на меня снова — теперь мягче.

— Она бы не хотела, чтобы ты застрял здесь, — говорит он. — У этой плиты. В этой песне. В этом «до».

Я стискиваю зубы.

— А если я не готов? — спрашиваю. В горле першит, как от дыма. — Если мне кажется, что я её предаю даже тем, что думаю о ком-то ещё?..

— Ты её предашь, только если перестанешь жить, — спокойно отвечает за Джерри Джек. — Всё остальное — просто жизнь. Которую она, кстати, для тебя очень хотела.

Я снова смотрю на плиту. На даты. На чёткую линию тире между ними — странно, как вся жизнь может уместиться в одну крошечную чёрточку.

«А где тогда моя?» — думаю я. Моя чёрточка ещё тянется, продолжается куда-то дальше, и я понятия не имею, куда именно.

Перед глазами снова всплывает Эмили: как она, смущаясь, смотрит на меня. В её взгляде нет жалости — только интерес. Живой интерес к человеку, которым я, казалось, уже давно быть перестал.

Я внезапно чувствую, как к глазам подступают слёзы — не те, тяжёлые, выматывающие, к которым я уже почти привык, а другие: смешанные. И стыд, и облегчение, и страх.

— Я не знаю, что делать, — честно признаюсь.

— Никто не знает, — пожимает плечами Джек. — Просто… начни с того, что доиграешь песню.

Джер поднимает гитару и снова протягивает её мне. Теперь этот жест — не приказ, не просьба, скорее приглашение. Попытка.

Я колеблюсь. Секунду. Другую. Потом всё-таки беру инструмент. Вес гитары уже не кажется невыносимым, хотя и вовсе не стал легче.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. На этот раз не пытаюсь играть «для неё» или «для себя» — просто позволяю пальцам двигаться, как они хотят. Мелодия выходит мягче, тише, без надрыва, но в каждом звуке есть что-то новое — не только боль, но и тихая надежда, ещё робкая, ещё почти неоформленная.

Где-то между тактами я снова вижу её — ту, что лежит под этой плитой, — и одновременно Эмили. Две жизни, две реальности, два голоса в моей голове. И вдруг я понимаю: они не обязаны отменять друг друга. Прошлое никуда не исчезает, даже если в будущем кто-то ещё коснётся моей руки.

Я доигрываю. Последняя нота повисает в воздухе, медленно тает. На этот раз я не обрываю её — даю ей умереть самой.

— Ну вот, — тихо говорит Джер. — Уже лучше.

Я не спрашиваю, что именно он имеет в виду.

Дальше мы стояли молча. Ветер шевелил сухую траву у подножия памятника, где кто-то оставил засохшие цветы — прошлогодние, может, ещё наши.

— Нам пора, — сказал Джек.

Я положил ладонь на камень — последний, почти незаметный жест прощания:

— Я вернусь, Эль.

Впервые за долгое время мне не хотелось сбежать с кладбища как можно скорее. По пути обратно к машине в голове уже вертелась другая мысль: после неё — после Элизабет — мне всё равно придётся вернуться туда, где меня ждёт живая девушка с зелёными глазами, которая вчера перевязывала мои сбитые костяшки так бережно, словно они были чем-то важнее, чем просто руки, привыкшие держать гитару. Впервые я позволяю себе подумать не только о том, что потерял, но и о том, что, возможно, ещё могу приобрести — не вместо неё, а после.

Когда мы шли обратно к машине, моя походка всё ещё была тяжёлой, но в плечах появилась та самая знакомая жёсткость — не броня, ещё нет, но то внутреннее напряжение, которое потом превращается в мощный рифф, в сорванный голос, в имена песен в мировых чартах.

Боль никуда не делась. Просто я снова напомнил себе, во имя кого выхожу под прожектора и ору в микрофон так, словно это последний концерт в жизни.

Глава 17. Эмили. Под дождём

Прошло почти два дня с тех пор, как он уехал.

Два длинных, растянутых дня, в которых не было ни одной его шутки, ни одного сообщения от него. Ни одного. Ни вопроса «как ты», ни банального смайлика, который можно было бы сотню раз перечитать и придумать в нём то, чего там на самом деле нет.

Я ловила себя на том, что каждый раз, проходя мимо тумбочки, невольно косилась на телефон, будто от взгляда на чёрный экран что-то могло измениться. Не менялось.

Первый день я пыталась быть «нормальной».

С утра заставила себя заняться домом: разобрать одежду, которую давно собиралась разложить по местам, вымыть пол, протереть все поверхности — даже те, до которых обычно не доходили руки. Я перетаскивала стулья, шуршала тряпками, включила музыку — не слишком громко, но достаточно, чтобы заглушать тишину.

Минут через сорок поняла, что уже третий раз подряд расставляю одну и ту же стопку книг на полке, потому что в голове снова и снова возвращалась мысль:

Где он сейчас? Уже доехали? Уже были у неё? Как он там?..

Я упрямо выдёргивала себя из этих мыслей, как занозу.

Поставила стирку. Перебрала аптечку. Нашла просроченные таблетки — выбросила. Разложила аккуратные ряды пластырей и пузырьков так, будто от порядка в коробке мог навестись порядок в голове.

Не навёлся.

После обеда я сдалась и села за ноутбук. Работы было достаточно: в почте висели письма от заказчиков, напоминания о дедлайнах, документы, требующие срочного перевода. Казалось бы — идеальный способ отвлечься.

Я открыла файл, вчиталась в первый абзац. Английские фразы плавно перетекали в русские, курсор послушно двигался по строкам. Технический текст, ничего сложного. Знакомая рутина.

Минут через двадцать я машинально допечатала очередную фразу, перечитала абзац целиком — и осознала, что не помню ни одного предложения.

Мозг честно переводил, пальцы печатали, а сознание в это время было совсем в другом месте. Там, где дорога, ветер, шорох шин по трассе и чьё-то тяжёлое дыхание в тишине салона.

Я откинулась на спинку стула, потерла глаза.

— Соберись, — тихо сказала сама себе. — Это просто работа. Просто текст. Просто день.

Но стоило закрыть глаза, как всплывало не «просто», а его лицо. То виноватое, уставшее выражение, с которым он смотрел на меня утром на веранде. Его голос: «Мы завтра уезжаем». И имя, которое всё ещё отзывается где-то под рёбрами: Элизабет.