Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 45)

Я резко выпрямилась, заставила себя вернуться к документу. Снова печатать. Снова подменять одно слово другим, одно предложение другим, притворяясь, что языки — это всё, что сейчас занимает мою голову.

К концу дня пришлось признаться себе в том, что я по нему скучаю. Не «волнуюсь, как за знакомого», не «думаю иногда». Скучаю. И мне хочется его увидеть.

На второй день стало хуже.

Дом уже был вымыт, вещи разложены, посуда на своих местах. Мне не за что было уцепиться руками, чтобы заглушить мысли. Я сделала себе кофе, села за стол с ноутбуком, открыла новый текст — медицинскую статью о последствиях тяжёлых травм.

«Посттравматическое стрессовое расстройство…» — прочитала я первую строку и усмехнулась безрадостно. Слишком метко.

Я попыталась вчитаться, но каждое слово будто цеплялось за мою собственную историю. «Тревога», «панические атаки», «триггеры», «диссоциация» — всё это выглядело как чужие термины, но ощущалось слишком знакомым. И где-то на заднем плане к ним всё время примешивалось другое: «аварии», «утраты», «похороны», «годовщины».

Я закрыла документ. Плюнула на работу. Написала заказчику вежливое, что нужен ещё день-два, «форс-мажор». Он ответил смайликом и «окей, не проблема». Для него — не проблема. Для меня — сплошная.

Я бродила по дому, как по кругу: кухня — гостиная — спальня — обратно. Открывала холодильник, закрывала, даже не посмотрев внутрь. Садилась на диван, брала книгу, перечитывала одну и ту же страницу, не понимая смысла. Подходила к окну и ловила себя на том, что всматриваюсь в дорогу так, будто оттуда вот-вот вывернет знакомая машина.

Но её не было.

К обеду я заставила себя хотя бы ответить на те письма, что не требовали немедленного перевода. Вежливые фразы, стандартные обороты, «с уважением, Эмили». Автопилот включился, и на короткое время стало чуть легче — не потому, что я отвлеклась, а потому что могла спрятаться за формальности.

Каждый раз, когда экран телефона вспыхивал от рассылки, рекламы или системного уведомления, сердце сначала подскакивало, а потом немедленно падало куда-то вниз.

За полдня — ни одной весточки от него.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Мысль, которую я пыталась гнать, всё равно настигла: плохие новости всегда приходят первыми. Если бы с ним что-то случилось, если бы была авария — новости уже бы это растиражировали. Тишина означала не катастрофу. Тишина означала… тишину.

Но легче от этого не становилось.

Из раздумий меня выдернул настойчивый звонок. Сердце дёрнулось: он? Но на дисплее высветилось: «Вира».

Я пару секунд просто смотрела на экран, потом всё-таки провела пальцем по кнопке ответа.

— Алло, — голос прозвучал хрипло, как будто я плакала, хотя слёз не было.

— Живая? — вместо приветствия спросила она. — Я уже начала думать, что ты впала в кому из-за отсутствия кое-кого.

— Нет, — буркнула я и прижала телефон к уху крепче. — Я работала.

— Ага, — протянула она скептически. — Ты так «работала», что два дня почти не отвечаешь на сообщения. Я уже хотела вызывать спасателей.

Я моргнула. Действительно — ей я тоже отвечала через раз, от силы.

— Извини. Просто… навалилось, — выдавила я.

— «Навалилось» у тебя обычно означает «я обосновалась под одеялом и смотрю в одну точку», — спокойно констатировала Вира. — Ты дома?

— Да.

— Открывай. Я у двери.

— Что?.. — я подскочила на кровати. — Ты могла бы хотя бы предупредить!

— Предупреждаю, — усмехнулась она. — Я у двери. Давай, солнце, встань и иди. Это будет твоим сегодняшним героическим поступком.

Я вздохнула и поплелась к входной двери. Замок щёлкнул, и на пороге, как ни в чём не бывало, стояла Вира — с пакетом в руках и привычной, слегка наглой улыбкой.

— Привезла тебе гуманитарную помощь, — сообщила она и, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. — Смотрю, апокалипсис у нас только внутренний. Внешне всё прилично.

— Вира… — я устало прикрыла дверь. — Я правда не в состоянии…

— Именно поэтому я здесь, — она обернулась, внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула забота, прикрытая иронией. — Ты бледная, как простыня. И глазки… — она прищурилась, — нервно бегают к тумбочке. Он не пишет?

Я опустила глаза.

— Он на кладбище, — напомнила я, будто она могла забыть. — У неё.

— Эм, я помню, — тихо ответила Вира. — Но это не отменяет того факта, что ты сейчас ходишь кругами, как кошка на новом месте, и выглядишь так, будто у тебя внутри поселился ёж и катается там клубком.

— Ничего подобного, — автоматически возразила я и прошла на кухню. — Хочешь кофе?

— Хочу всё, что ты готова мне дать, — фыркнула она, ставя пакет на стол. — Но начнём с кофе. И с того, что ты расскажешь, сколько раз за два дня проверила телефон.

— Я не считала, — пробормотала я, доставая кружки.

— Перевожу: слишком много, чтобы озвучивать, — подытожила она.

Я включила кофемашину, зажужжал насос, кухня наполнилась звуком воды. Я ясно чувствовала на себе её взгляд.

— Он живой, Эм, — мягко сказала Вира. — Если что-то случится — мы узнаем.

Я резко обернулась:

— Не стоит себя накручивать, — попыталась я отмахнуться, но даже меня саму это не убедило.

— Ты серьёзно думаешь, что я не вижу, как ты себя уже накрутила? — она по-кошачьи потянулась на стуле. — Ты сейчас строишь сто двадцать сценариев в голове. Я тебя знаю.

Я шумно выдохнула.

— Он мог написать хоть что-то, — призналась я, опираясь ладонями о край столешницы. — «Всё нормально». «Доехали». Не знаю. Что угодно.

— Ты забыла, как люди иногда уходят в себя, когда им больно? — спокойно спросила она. — Он сейчас не на курорте. И не на вечеринке. Он уехал к могиле человека, которого любил.

От этих слов у меня снова сжалось где-то под сердцем.

— Знаю, — прошептала я. — Именно поэтому… я не пишу.

— Почему? — искренне удивилась она. — Ты что, боишься вторгнуться в святое мужское время скорби? С таким же успехом можно считать преступлением фразу «надень шарф, простынешь».

— Я не его… — я запнулась, — …никто. Не имею права лезть в это.

— Ты его друг, — спокойно напомнила Вира. — И как минимум, человек, рядом с которым он, прости, впервые за долгое время начал нормально дышать. Это даёт тебе право спросить «ты как». Не запрещает. Даёт.

Я покачала головой.

— Мне всё равно кажется, что я лишняя, — честно сказала я. — Там, где она.

— Там, где она, — Вира сделала паузу, — тебя действительно нет. Это их история. Его боль. Но у тебя тоже есть твоё «до» и «после». И, как выяснилось, у него — тоже. Вы два раненых человека, только раны разные.

Кофемашина отщёлкнула, я разлила кофе по кружкам, поставила одну перед Вирой.

— А вдруг ему не нужен такой… израненный друг, как я? — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык. — Вдруг ему проще жить без моих… проблем?

Вира пару секунд молча смотрела на меня, потом усмехнулась:

— Я тебя не узнаю. Раньше ты отталкивала его, а теперь переживаешь, что ты ему больше не нужна.

Я вспыхнула.

— Я так не…

— Так, — перебила она мягко. — Раз уж ты в голос призналась, что боишься его потерять хотя бы как друга, давай не будем делать вид, что ты этого не сказала.

Я опустила взгляд в кружку.

— Мне стыдно, — призналась я почти шёпотом.

— Знаешь, — Вира задумчиво повела пальцем по ободку кружки, — тут вообще не за что стыдиться. Нормально — бояться потерять человека, который стал тебе важен. Это, на минуточку, признак того, что ты живая.

— Только легче от этого не становится, — криво усмехнулась я.