Ники Вейлен – Потеряв всё, не потеряй себя (страница 43)

Было раннее утро. Туман ещё не успел рассеяться и висел над шоссе тонкой серой вуалью. Я сидел за рулём; Джек молчал рядом, глядя в окно, как будто там мог увидеть что-то кроме редких фонарей и пустой дороги. Джерри устроился на заднем сиденье, каждый из нас был в своих мыслях. В салоне стоял тот самый вязкий, тяжёлый воздух, когда слова кажутся лишними.

По пути мы ненадолго остановились у круглосуточного цветочного киоска. Я вышел, даже не оглядываясь на ребят, и почти автоматически выбрал те же цветы, что и каждый год — её любимые. Продавщица что-то сказала про «красивый букет для особого случая», я только кивнул и заплатил. Запах был узнаваемым: чуть горький, густой, с едва уловимой медовой нотой. Когда-то она смеялась, засовывая нос в эти цветы: «Если меня, когда-нибудь отправят в ад, надеюсь, там будет пахнуть так же». Теперь этот запах для меня всегда был запахом кладбища. Мы ехали на кладбище — сегодня была очередная годовщина со дня, как не стало Элизабет.

Я любил её. После её смерти во мне будто что-то сломалось — не громко, без крика, но безвозвратно. Я редко говорил о ней вслух, зато каждый год в этот день вставал раньше всех, нервно проверял часы, торопил всех, словно боялся опоздать не на кладбище — к ней. Так было первые два года. Потом я понял, что уже никогда не успею и не смогу спасти её, смирился с её смертью, все свои песни негласно посвящал ей.

Как только я впереди увидел кладбище, я сжал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждый приезд сюда для меня был тяжким испытанием. Я приказал себе дышать глубоко. Я остановился возле входа, ребята вышли молча. Джерри первым делом потянулся на заднее сиденье и вытащил оттуда в чехле гитару — ту самую, акустическую, с потёртым грифом. Перекинул ремень через плечо, будто это была его вторая кожа. Видеть инструмент в этом месте всегда казалось немного странным и в то же время правильным: музыка была такой же частью нашего ритуала, как и цветы.

Они всё понимали без слов, всегда давали мне время собраться с мыслями и привести чувства в порядок.

Я вышел из машины, взяв цветы.

— Пойдём, — тихо сказал Джек.

Я кивнул, но шагнул не сразу. В груди у меня тянуло так, словно кто-то зацепил ржавым крюком и медленно тянул внутрь. Каждый год я думаю, что станет легче. Каждый год выяснялось, что нет — просто боль научилась маскироваться под усталость, под раздражение, под вечную занятость. Но стоило оказаться здесь — маска слетала.

Мы шли молча, только гравий тихо хрустел под ногами. Воздух сразу стал более тяжёлым, влажным, будто пропитанным памятью. Я чувствовал, как напряжение поднимается от груди к горлу, и снова заставил себя глубоко вдохнуть.

Ребята держались чуть поодаль, не навязываясь, не задавая ненужных вопросов. Их молчание было для меня лучшей поддержкой. Я знал: если споткнусь, если вдруг остановлюсь посреди дорожки, они подойдут, но не раньше. Это было негласное правило наших визитов сюда.

Я медленно двинулся вперёд по узкой аллее между старых, покосившихся надгробий, выискивая глазами знакомый силуэт памятника, к которому каждый раз подходил словно впервые.

— Ты нормально? — спросил меня Джек, поравнявшись со мной.

— А как это — нормально? — усмехнулся я безрадостно. — Для такого места вообще есть шкала «нормально»?

Он ничего не ответил. Мы дошли до её могилы и остановились. Камень был чуть темнее соседних, с простым, почти скромным шрифтом: имя, даты, короткая фраза, которую выбрали её родители. Я опустился на корточки и сначала положил букет к подножию плиты. На фоне потемневшего мрамора свежие цветы казались почти вызывающе яркими. Запах сразу ударил в нос — тот самый, от которого когда-то она зажмуривалась от удовольствия.

— Привет, — почти беззвучно сказал я себе под нос и только потом провёл пальцами по надписи, как по знакомым аккордам.

— Привет, Эль, — сказал тихо Джер.

Он замолчал. Я взглянул на него — по его лицу нельзя было сказать, плачет он или нет: глаза просто потемнели, стали глубже, чем обычно, как будто в них открылась старая трещина. Сейчас он оставил все свои шуточки и всё своё веселье там, за территорией кладбища. Для него Элизабет была старшей сестрой.

Я провёл ладонью по камню ещё раз, медленнее, как будто запоминал каждую царапину.

— Знаешь, — продолжил он, и голос его стал глубже, — мы тут, говорят, «новый голос поколения», «иконы». Ты бы умерла со смеху от этой формулировки, Эль.

Он слегка качнул головой, и по челюсти дёрнулась жёсткая, знакомая мне линия — та самая, которая появлялась у него перед самыми тяжёлыми песнями. И по щеке скатилась слеза. Он не смог дальше говорить, продолжил я.

— Все думают, что я пишу про абстрактную боль, про какую-то мифическую «тёмную сторону». А я каждый раз пишу про то, что не смог тебя спасти. Если бы я не злился, а начал искать тебя сразу… — слова давались мне с усилием, будто я выдёргивал их из себя. — Ты бы была сейчас жива.

Никто спорить не стал: все слишком хорошо знали, как я держусь за эту вину, как за последнее, что связывает меня с ней.

— Ты же понимаешь, что это не так, — тихо сказал Джек. — Ты не мог знать…

— Мне не нужно понимать, — резко перебил я. Я выпрямился, но не отступил от могилы. — Мне нужно помнить. Если я перестану это чувствовать — все наши песни превратятся в пустые звуки. Мы станем такими же, как остальные: поём про боль, которую давно забыли. А я не хочу забывать.

На миг всё стихло. Где-то неподалёку каркнула ворона.

— Ты знаешь, что Dark Night до сих пор крутят на всех радиостанциях, — сказал Джер, больше, чтобы заполнить тишину.

— Dark Night — это та ночь, когда тебя не стало, — отозвался я. — Люди ставят её в плейлисты «для сна» и «для релакса». Прикинь? Засыпать под мой крик.

Я усмехнулся — коротко, зло.

— Фанаты пишут: «Эта песня помогла мне пережить расставание», — продолжил я. — А я, блядь, до сих пор не могу пережить своё.

Джек молчал, глядя в сторону, давая мне выговориться. Все знали: чем меньше они меня в такие моменты останавливают, тем меньше я взорвусь потом на сцене или в гримёрке.

— Ты всё ещё её любишь, да? — спросил Джек, хотя ответ был очевиден.

Я кивнул, не отводя взгляда от камня:

— Каждый раз, когда мы выходим на сцену, я смотрю в зал и думаю: если чудо существует, она сейчас где-то там, в толпе, стоит в своей старой кожаной куртке и кричит слова хриплым голосом. И когда я закрываю глаза под софитами, я слышу именно её. Не эти десять тысяч, не их телефоны и крики. Её.

— Знаешь, что самое тупое? — я повернулся к Джеку. — Когда мы берём новый город, новый стадион, новый рекорд, все радуются. Лейбл, команда, фанаты. А у меня в голове каждый раз один и тот же вопрос: «Эль, ты бы гордилась нами или сказала бы, что мы окончательно продались?»

Я снова посмотрел на камень и тихо добавил:

— Я всё ещё пишу для тебя. Какими бы большими мы ни стали, сколько бы наград нам ни повесили, — все мои тексты сначала проходят через один вопрос: «Ты бы это услышала?»

Я сделал паузу.

— Если когда-нибудь я напишу песню, в которой тебя не будет, — значит, меня тоже уже нет.

Джер молча вытащил из чехла гитару и протянул её мне. Дерево на корпусе потемнело от времени, струны глухо звякнули, задев друг друга в тяжёлой тишине кладбища.

— Сыграй, — хрипло попросил он, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, как она любила, когда ты играл ей на гитаре.

Ветер прошелестел в сухой траве у подножия могилы. Холодный мрамор надгробия будто давил на грудь. Я опустил взгляд на её имя, вырезанное на плите, и горло сжало так, что стало трудно дышать.

Я вспомнил вечера, когда играл на гитаре: она сидела рядом, поджав под себя ноги, прижимаясь плечом ко мне и слушая — иногда тихо подпевая, иногда просто закрывая глаза и улыбаясь. Тогда казалось, что время останавливается.

Сейчас время не просто остановилось — оно раскололось надвое: на «до» и «после». И в этом «после» вместо неё — только холодный камень, вялые цветы и старенькая гитара в моих онемевших руках.

Я сжал гриф так, что побелели костяшки, и провёл пальцами по струнам. Первые аккорды прозвучали глухо и одиноко, растворяясь в сыром воздухе над могилой. Я пытался играть для неё, как раньше, но где-то на середине мелодии что-то внутри надломилось.

Ноты сами вели мои пальцы, и вдруг, совсем не к месту, перед глазами всплыло другое лицо — светлые волосы, чуть смущённая улыбка, внимательный взгляд. Эмили. Та самая девушка, с которой я совсем недавно познакомился.

Я вздрогнул, сбился на аккорде. Здесь, у её могилы, подумать о ком-то ещё показалось почти предательством. Вина и растерянность обожгли сильнее холодного ветра. Я стиснул зубы, заставляя себя продолжить, возвращая в памяти её смех, её голос — но упрямо, назойливо, между образами прошлого снова и снова вставала Эмили, неуместная и живая, как напоминание о том, что где-то там, за оградой кладбища, жизнь всё ещё продолжается.

Струны дрожали под пальцами, вместе с ними дрожал и я, застряв между той, кого уже нет, и той, о ком мне ещё рано, слишком рано думать здесь, перед холодным камнем.

Я оборвал звук на полуслове, чуть ли не сорвав струну. Тишина накатила резким, почти физическим ударом. Пальцы свело, как от холода, но дело не в холоде.