Ника Волошина – Сломанные частоты (страница 5)

«Это будет больно. Ты готова платить кровью?»

Я не колебалась. Кивнула.

Он усмехнулся — грустно, по-стариковски. Написал:

«Завтра. В консерватории. В шесть утра. Приходи одна. И возьми скрипку».

Скрипка.

Она лежала в шкафу год. Я не прикасалась к ней после больницы. Мама предлагала продать — я сказала нет. Не могла объяснить почему. Просто не могла.

В тот вечер я открыла шкаф. Скрипка лежала в чёрном кейсе, покрытая тонким слоем пыли. Я провела пальцем по крышке — осталась полоса.

Я открыла кейс.

Она была такой же, как я помнила. Тёплого дерева, с тёмными прожилками, с потёртостями на грифе. Струны ослабли за год. Я натянула их, чувствуя, как они вибрируют под пальцами.

Я подняла скрипку к подбородку. Взяла смычок.

И замерла.

В прошлый раз, когда я держала её, я могла играть. Слышать. Видеть музыку синей, красной, зелёной.

Сейчас я только чувствовала вибрацию струн через подбородок. Глухую. Немую.

Я провела смычком. Скрипка запела — я не слышала этого, но знала, что она поёт. Моя рука помнила каждое движение. Палец ставил ноты автоматически.

Я играла. В полной тишине. Для себя. Для струн, которые вибрировали, но не издавали для меня ни звука.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их. Просто играла. Чайковского. Ту самую третью часть.

В середине я сбилась. Пальцы задрожали. Я опустила скрипку, прижала её к груди, как ребёнка, и прошептала:

— Я научусь. Я снова услышу.

Струны молчали.

Но где-то внутри — под рёбрами — частота Кая отозвалась. Низкий бас. Гул. Обещание.

В консерваторию я пришла в 5:45.

Утро было серым, фонари ещё горели, лужи за ночь покрылись тонкой корочкой льда. Скрипку я несла в левой руке, правой держалась за ремень сумки.

Аркадий Ильич уже ждал у входа. В руках — термос с кофе. Кивнул мне, толкнул дверь.

Внутри было темно. Он вёл меня через коридоры, не включая свет — шёл на ощупь, как слепой. Я доверилась. Мы поднялись на третий этаж, вошли в маленькую комнату без окон. Внутри стояло только пианино и два стула.

Аркадий зажёг тусклую лампу. Поставил термос на пианино. Достал блокнот.

Написал: «Садись».

Я села на стул. Он сел напротив. Между нами был метр пустоты.

«Твоя частота — звук, который издаёт твоя душа. Ты не слышишь её, потому что привыкла. Но другие резонансные чувствуют. Кай почувствовал тебя ещё год назад. Поэтому и предупредил».

Я кивнула.

«Чтобы управлять частотой, нужно её услышать. Саму себя. Ты готова?»

Я написала: «Что я должна делать?»

Аркадий поставил на пианино камертон. Ударил по нему — я не услышала звука, но увидела, как вилка задрожала.

«Положи руки на пианино. Закрой глаза. Чувствуй вибрацию».

Я подошла к инструменту. Положила ладони на холодное дерево крышки. Закрыла глаза.

Камертон вибрировал — я чувствовала это через дерево. Ровную, спокойную вибрацию. Ля. Первая октава.

«Теперь дыши. Ровно. Медленно. Представь, что твоё дыхание — это струна. Вдох — струна натягивается. Выдох — звучит».

Я дышала. Сначала ничего не происходило. Потом, на десятом выдохе, я почувствовала её. Свою частоту. Она была внутри, где-то в груди, в самом центре. Высокая. Очень высокая. Как звон колокольчика, только в тысячу раз тоньше. Она вибрировала в такт моему сердцу, и я чувствовала, как она отзывается на камертон.

Не совпадает. Не конфликтует. Просто существует рядом.

Я открыла глаза. Аркадий смотрел на меня выцветшими глазами. Написал:

«Ты почувствовала».

Не вопрос. Утверждение.

Я кивнула.

«Теперь запомни это чувство. Твоя частота — не враг. Она — часть тебя. Чем больше ты её боишься, тем громче она звучит. Чем спокойнее ты, тем тише. Контроль — не в силе. Контроль — в принятии».

Я перечитала это дважды. Принятие. Не борьба. Не подавление.

Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

«А теперь, — написал Аркадий, — возьми скрипку. И попробуй сыграть свою частоту».

Я достала скрипку из кейса. Поднесла к подбородку. Закрыла глаза. Вспомнила то чувство — высокий звон под рёбрами. И провела смычком по струнам.

Не знаю, что услышали бы другие. Может быть, фальшивую ноту. Может быть, визг.

Но я почувствовала, как струны отозвались. И впервые за год скрипка в моих руках перестала быть немой.

Она запела. Беззвучно. Для меня.

И это было самое прекрасное, что я когда-либо чувствовала.

Глава 4. Сеть

После той встречи с Аркадием Ильичём я начала жить двойной жизнью.

Днём — обычная старшеклассница Лена, которая плохо слышит, сидит на первой парте, чтобы читать по губам, и старается не привлекать внимания. Уроки, перемены, Мира, которая всё ещё дулась за то, что я не беру её с собой.

Вечером — другая Лена. Та, что в шесть утра приходит в консерваторию, садится за пианино и учится слышать то, что не слышит никто.

Аркадий Ильич оказался жёстким учителем.

«Частота не прощает лени, — писал он в своём блокноте. — Если ты не будешь тренироваться каждый день, она сожрёт тебя. Не метафора. Буквально».

Я тренировалась. Каждое утро. По два часа.

Он учил меня чувствовать вибрацию через разные поверхности — дерево, металл, стекло, воду. Я сидела с закрытыми глазами, положив руки на пианино, и пыталась различить оттенки: где заканчивается вибрация камертона и начинается моя собственная частота.

Сначала ничего не получалось. Моя частота была слишком тонкой, слишком высокой, она терялась на фоне других вибраций. Аркадий говорил, что мир полон частот. У каждого предмета, у каждого человека, у каждого камня есть своя вибрация. Обычные люди не чувствуют этого. Резонансные — да.

«Ты как собака, — написал он однажды, и я не поняла, обидно это или нет. — Слышишь то, что другие нет. Но собака не знает, как расшифровать звуки. Ты должна научиться».

На пятый день случилось нечто.

Я сидела с закрытыми глазами, чувствуя вибрацию пианино, камертона, своих собственных пальцев. И вдруг — между этими тремя вибрациями — я почувствовала пространство. Пустоту. Место, где частот не было. Там, где они могли бы быть.

Я открыла глаза и написала Аркадию:

«Там что-то есть. Между ними. Ничего. Но это ничего оно живое?»