Ника Волошина – Сломанные частоты (страница 4)

«Они хотели сделать из меня оружие. Заставляли убивать. Животных. Потом людей. Я отказался. Тогда они сказали, что найдут другого».

Он замолчал. Дописал:

«Я уничтожил лабораторию. Вместе со всеми, кто там был. Не хотел. Моя частота вышла из-под контроля».

Я смотрела на экран. Представила того маленького мальчика в белой комнате. Плачущего. Никому не нужного.

«Тебя искали?» — спросила я.

«Да. Нашли. Я сбежал. С тех пор прячусь».

Мы остановились у моего дома. Я вышла. Он остался в машине.

Я обернулась. Он смотрел на меня через стекло, и в его глазах было что-то, отчего мне захотелось вернуться. Сесть рядом. Взять его за руку снова. Даже если это убьёт меня.

Но машина уехала.

Я поднялась в квартиру, прошла в ванную, посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под носом — засохшая кровь. Я улыбнулась своему отражению.

Впервые за год тишина не давила.

Потому что теперь я знала: она не вечна.

Где-то внутри меня звучала его частота. Низкий бас. Гул виолончели. Пульс, который не совпадал с моим.

Я закрыла глаза и снова увидела фиолетовый.

Глава 3. Частоты

Три дня я провалялась в постели.

После той ночи в консерватории мир превратился в вату. Голова кружилась, из носа то и дело шла кровь — не сильно, по чуть-чуть, но достаточно, чтобы мама начала паниковать. Она водила меня к врачам. Лор, невролог, опять лор. Все разводили руками: «Посттравматический синдром, обострение, ей нужен покой».

Никто не знал правды. Я не рассказывала.

Как объяснить, что я почти умерла от того, что услышала чужую душу? Как сказать маме: «Я резонансная, и парень, которого ты не знаешь, чуть не убил меня своей частотой»? Она решит, что у меня шизофрения. Запросто.

Поэтому я молчала. Лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала — нет, не слушала, вспоминала — тот гул. Бас виолончели. Пульсацию, которая вошла в меня через пальцы и осталась где-то под рёбрами.

Он не ушёл. Кай. Его частота. Она застряла во мне, как заноза. Или как семя. Я не знала, какое сравнение точнее. Но знала одно: теперь я носила в себе частицу его.

На третий день я впервые попыталась вызвать эту частоту сама.

Закрыла глаза, расслабилась, попыталась вспомнить то чувство — его бас, обвивающий мою высокую ноту. Сначала ничего не происходило. Потом, где-то глубоко в груди, я почувствовала слабую вибрацию. Не его. Мою. Она была похожа на звон тонкой струны, натянутой до предела. Я испугалась и открыла глаза.

Вибрация исчезла.

Я попробовала снова. И снова. Каждый раз — страх, и частота пряталась. Я злилась на себя, но ничего не могла с собой поделать.

На четвёртый день я встала. Голова была лёгкой, но ноги держали. Я умылась, натянула джинсы, свитер. Решила выйти — не в школу, просто в парк, к тому месту, где мы встретились.

Телефон пиликнул. Мира:

«Ты жива? Я уже хочу звонить в морг».

«Жива. Выхожу в парк».

«Я с тобой».

«Не надо. Я одна».

Она не ответила. Я знала, что она обиделась. Но Мира не поймёт. Она не чувствует то, что чувствую я. Ей не нужно.

Парк был пустым. Осень срывала последние листья, они кружились в воздухе, и я почти слышала их шорох — почти, но нет. Тишина вернулась. Тяжёлая, давящая, она снова легла на плечи.

Я села на ту же скамейку. Достала наушники — не те, из пролога, обычные. Надела. Белый шум внутри пластика. Ничего.

И тут я почувствовала вибрацию. Не от земли, не от шагов. Другую. Более глубокую. Она шла откуда-то слева.

Я повернула голову.

На соседней скамейке сидел старик. Седая щетина, сутулые плечи, старый потёртый пиджак. В руках он держал настройщик для пианино — маленькую вилку, которую ударял о колено. Я не слышала звука, но видела, как она вибрирует.

Старик поднял голову. У него были выцветшие голубые глаза, почти белые, и он смотрел прямо на меня.

Я не знала его. Но он явно знал меня.

Он поднялся — медленно, с кряхтением — и подошёл. Я не шелохнулась. Что-то в его лице было знакомым. Не внешностью — выражением. Будто он видел то, чего другие не видят.

Он сел рядом. Достал из кармана блокнот и ручку. Написал корявым почерком, развернул:

«Ты — Лена. Та самая девочка, которая выжила после резонанса».

Я уставилась на бумагу. Потом на него. Кивнула.

Он снова написал:

«Меня зовут Аркадий Ильич. Я настройщик пианино. И я знаю, что с тобой случилось».

Я взяла ручку из его рук. Пальцы дрожали. Написала:

«Вы тоже резонансный?»

Он прочитал, усмехнулся. Кивнул. Написал:

«Был. Тридцать лет назад. Пока не убил свою жену».

Я замерла. Сердце пропустило удар. Я смотрела на эти слова, и они не укладывались в голове. Убил. Свою жену. Частотой?

Аркадий Ильич не ждал моей реакции. Писал дальше:

«Мы с Каем — из одного проекта. Резонанс-проект. В девяностых нас искали, собирали, изучали. Думали сделать оружие. Не вышло. Слишком непредсказуемые».

Оружие. Я читала это слово и чувствовала, как холодок ползёт по спине.

«Кай сбежал из проекта в четырнадцать. Его искали. Нашли — он уничтожил лабораторию. С тех пор скрывается. Не подпускает никого».

Я написала: «Почему он не убил меня? В консерватории».

Аркадий посмотрел на меня долгим взглядом. Написал:

«Потому что твоя частота — противоположность его. Он — бас, разрушение, низ. Ты — пикколо, высокое, созидание. Вы не уничтожаете друг друга. Вы дополняете. Таких пар почти не бывает».

Я перечитала это три раза. Дополняем. Не уничтожаем.

«Значит, я могу быть рядом с ним?»

Старик покачал головой. Написал:

«Можешь. Но если не научишься контролировать свою частоту — она сожжёт тебя изнутри. И его заодно».

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки семнадцатилетней девочки. В них не было ничего опасного. Ничего необычного.

Но внутри — под рёбрами, где застряла частота Кая — что-то пульсировало. Живое. Горячее.

«Научите меня», — написала я.

Аркадий Ильич долго смотрел на меня. Потом написал: