Ника Смелая – (Не)слуЧАЙная вдова, или Сердце в аренду (страница 5)

Глава 6 Лизонька

Вечер прошёл за изучением бумаг и кашей с чаем. А на утро меня ждала… Верно! Тоже каша.

– Вам вы мяса или рыбы. Совсем исхудали за неделю-то. Бледная, как смерть. В гроб краше кладут, – причитала Агриппина, разжигая лучинку для самовара.

– Что там врач? Когда будет? – с утра в доме было заметно прохладно, поэтому я усиленно куталась в уже полюбившуюся мне шаль.

– К полудню обещались. Народу нонче много болеет, ноябрь месяц на дворе, – отчиталась женщина.

– А год? Какой сейчас год?

– Дак тыщ осимьсот осьмись шестой от рождества Христова. Скоро зима начнётся. Надо бы дров купить, наши-то кончаются. Фабришными топим, – просветила меня моя бессменная помощница.

Эти её слова натолкнули меня на мысли об одном распоряжении отца Евдокии, в котором говорилось, что в случае нехватки средств на поддержание дома и домочадцев, я могу обратиться за помощью к купцу Попову, задолжавшему ему некую сумму.

– Я тебя поняла. Займусь этим вопросом, как только меня осмотрит доктор, – допивая, очень, кстати, вкусный, чай с воздушной пастилой, сказала я. – Нужно будет напроситься в гости к одному человеку. Купцу Попову. Знаешь такого?

– Зачем же напрашиваться. Его внучка Лизонька – ваша лучшая подруга. Могу к ней девку отправить с запиской. Она и явится. Приходила ведь не раз на той неделе о здоровье вашем справиться, да вы не принимали никого, – как бы между делом напомнила мне Агриппина.

– Отправь, конечно. Я пока в кабинете посижу, бумаги почитаю. Если придёт ко мне кто, она или доктор, сообщи, – я поднялась из-за стола, ощущая уже ставшее привычным головокружение.

Довела себя Евдокия не пойми до чего, а я добавила. Не ела ничего первые дни как тут оказалась, а теперь на одной каше от голода еле на ногах стою.

В кабинете я чувствовала себя спокойно. Как дома. Села за рабочий стол, написала, правда, с кучей клякс, так как ручек не было, имелись только перья и чернила, записку тому самому Попову и запечатала её сургучом.

Повнимательнее присмотрелась к картинам и портретам на стене. На одном была изображена красивая женщина средних лет. Имелась табличка с надписью: Любушка, 1870. Была она настолько похожа на меня нынешнюю, что стало ясно – это мама Евдокии. Бумаги, почти все, за редким исключением, были подписаны размашисто и аккуратно: Чуприков П.К. Тут тоже всё ясно: отчество нынешней хозяйки дома и лавки говорило само за себя.

Никаких упоминаний о том, что у пары помимо меня были ещё дети я не нашла. Да и в завещании значилось только одно имя. Странно как-то. Ведь в те далёкие времена у супругов рождалось много малышей. Фабриканта и его жену обделили, не иначе.

Я вот всегда хотела много деток. Чтоб семья была большая, дома шум-гам, смех, плач, что угодно, но только не удручающая тишина, гнёт одиночества и постоянное ощущение ненужности в этом мире и этой жизни.

– Эх, Лиза, Лиза! Правильно говорят, можно выпуститься из приюта, но приют из себя уже никуда не денешь, – печально констатировала я и… замерла.

Я вспомнила! Своё настоящее имя. Меня звали Елизавета Берсенева. И я – сирота.

– Вот, проходите, пожалуйста, – дверь кабинета открылась, и внутрь вошла незнакомая молодая девушка в дорогом наряде.

Невысокая блондинка неземной красоты с ясными голубыми глазами охнула, взглянув на меня, и едва не заплакала.

– Дунечка! Как же ты ужасно выглядишь! Боже правый! А ведь я говорила тебе не выходить за этого пропойцу Щербакова! Говорила! Глянь, на кого ты теперь похо-о-о-о-ожа? – девушка всё же разревелась, стоя прямо в дверях кабинета.

Хороша лучшая подруга. Прямо с порога помоями поливать и не стыдиться не каждая умеет.

– Здравствуй, Лизонька, – логично было предположить, что раз я Дунечка, то она тоже не Елизавета. – Давно не виделись. Не думала, что будет так тяжело пережить утрату мужа и отца, – начала я.

Сама же разглядывала пышное кричащее платье своей гостьи. Синий бархат был ей очень к лицу, но вот кринолин, делающий её похожей на бабу на самоваре, всё не просто портил, он ещё и мешал ей передвигаться. Рюшек тоже не пожалели. Ими было “уделано” всё: рукава, подол и даже ворот, который больше походил на жабо.

– А ты как всегда великолепно выглядишь. – солгала без зазрения совести. – Не припомню этого наряда. – А вот это уже правда. – Новый?

– Да. Заказала в столице месяц назад. Даже не думала, что так быстро сошьют. Нравится? – Лиза тут же утёрла наигранные слёзы и бесцеремонно плюхнулась в кресло, накрывая его своими юбками, как наседка.

– Тебе очень идёт. Спасибо, что так быстро откликнулась на моё приглашение.

– Ой, ну что ты? Мы же лучшие подруги. Разве могла я не прийти? – елейным голоском ответила красавица, разглядывая убранство кабинета. – Прохладно у тебя тут, дорогая. Не замёрзнешь? Эй, кто там! Шаль мою подайте!

Девушка поёжилась в кресле и стала демонстративно тереть предплечья.

– Вот, Лизавет Ефимн, держите, – Агриппина тут же принесла ей шаль.

– Ой, Дуняш, не знаю, как ты, а я бы такую деревенщину в слуги не взяла, – кутаясь в поданный тёплый платок, во весь голос прямо при женщине сказала Лиза. – Она даже имя и отчество выговорить нормально не может. Немудрено, что ты так захирела. С таким-то контингентом в окружении.

При этом девушка так презрительно поморщилась, что даже мне стало не по себе. Агриппина же не только не обиделась, но и вообще не обратила на это внимания. Поклонилась и вышла из кабинета, будто и не слышала ничего вовсе.

Можно было бы осадить зазнайку, но мне требовалась помощь этой “подруги”, поэтому я решила припомнить ей оскорбление когда-нибудь потом. Если всё ещё буду здесь, когда подходящий момент настанет.

– Ты совершенно верно заметила, Лизонька. В доме холодно. А всё оттого, что дрова купить не на что, – пожаловалась я, строя из себя бедную и несчастную.

– Так пошли кого-нибудь в лес. У тебя ж целая фабрика мужиков. Нарубят, поди, – пожала плечиками всезнающая. – Не господά ведь. Хотя у тебя и среди них почитатели имеются. Как тебе только это удаётся?

– Что? – не сообразила я.

– Поклонников заводить везде, куда твоя ноженька ни ступит, конечно, – разглядывая перстни на своих тонких пальцах, уточнила Елизавета. – Даже сидючи взаперти в родительском доме умудрилась ты, моя дорогая, стать предметом сплетен и пересудов. Вся Коломна только о тебе и гудит. В который раз уже. Признавайся, как ты это делаешь? – забыв об украшениях, девушка, наконец, взглянула на меня.

– Не понимаю, о чём ты. Давай об этом как-нибудь в другой раз. Мне бы дедушке твоему записку передать. Не поможешь? – перешла я к главному.

– Отчего ж не помочь? Давай сюда. Передам, так и быть, – одаривая меня снисходительным взглядом, Лиза поднялась из кресла и подошла к моему рабочему столу. – Ты в свет-то когда собираешься? Нескоро ведь? Позатворничаешь ещё или уже наревелась?

Так вот зачем она примчалась. Хотела узнать, как долго Евдокия будет по мужу убиваться и дома сидеть. Боится, что овдовевшая подружка жениха уведёт? А кто у нас жених?

– Не знаю. Если дома холодно будет, так может и соберусь к кому-нибудь на приём или на чай. Ты, кстати, не знаешь, никто на неделе вечера или танцев не устраивает? – попыталась как можно напыщеннее выразиться. Аж самой противно стало.

– Ой, никто, Дуняш, никто. На этой точно скука смертная. Дома сидеть придётся да книжки читать. А вот на слеееедующей… – тут она осеклась, поняв, что едва не проболталась. – На следующей тоже тишь да гладь. Так что, сиди ка ты дома, милая. Поправляй здоровье. А дрова… я тебе сама организую.

И, сославшись на то, что засиделась, Лизонька Попова выпорхнула из моего кабинета, мурлыкая себе под нос какой-то знакомый романс. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, как сильно эта куколка переживала, и что именно было предметом её беспокойства.

Жалко, конечно, что не оказалось у Евдокии хорошей подруги, ведь та, что ею звалась, явно была с гнильцой. Но зато она пообещала мне дрова. Бесплатно.

– Хозяйка, – в кабинет заглянула Агриппина. – к вам врач пришёл. Велите пригласить?

– Погоди. Он ведь и по женской части тоже? – уточнила, а сама занервничала.

Женщина кивнула, мол, само собой.

– Зови, – решительно выдыхая, велела я.

Мне просто необходимо было проверить слова предыдущего эскулапа. Не верилось, что Евдокия беременна. У меня не было никаких недомоганий, тошноты или что там вообще бывает?

Тут-то я и задумалась. Для осмотра же нужно подходящее помещение. Свет, приборы.

У нас ведь как обычно? Идёшь в поликлинику, в кабинет к доктору. Он тебя осматривает. Гинеколог вообще-то велит раздеться и взгромоздиться на подобие средневекового пыточного кресла, в котором сидишь и чувствуешь себя курицей, которую вот-вот нашпигуют и засунут в духовку запекаться.

“Точно! Нужно хоть шаровары эти с рюшками снять, чтобы при докторе потом из них не выпутываться”.

О том, что в рабочем кабинете гинекологического кресла не было, я не подумала. Вскочила с места, зашла за ширму, которая, кстати, в комнате имелась, и стала спешно снимать местное исподнее.

– Господи Боже, да в этих размахайках только Фунтика играть, – бубнила сама себе под нос, запутавшись каблучком туфли в одной из панталонин.

Вертела её и так и этак, но кружевное исподнее основательно зацепилось за набойку и никак не хотело высвобождаться.