Ника Лазарева – Пасюк, завоевавший мир, или Историческая фантасмагория (страница 3)

Поначалу монастырская жизнь казалась Колизмату интересной — всё-таки новое место, новые лица. (Как-то так само собой получилось, что, несмотря на первоначальное желание настоятеля выгнать его из монастыря сразу же после исцеления, он продолжал жить здесь.) Но, приглядевшись, он понял: дни здесь тянутся уныло и однообразно, и вскоре заскучал. Однако выбора не было, и со временем Колизмат волей-неволей вписался в распорядок. Пролежав пару дней, восстанавливая силы, он, как и монахи, стал вставать рано (хоть и позже остальных), трапезничал вместе со всеми, а вот до молитв и переписывания книг ещё не дорос — он даже не понимал, зачем всё это нужно.

Брат Павел вскоре его просветил. Одним ясным днём он отвёл нашего героя в святая святых монастыря — огромное помещение-лабиринт, находившееся на верхнем этаже. Место это называлось библиотекой, а рядом находился скрипторий, где переписывались рукописи. В этом помещении было тускло, а воздух был пропитан пылью, забивавшейся в нос сразу при входе. Поэтому когда кашель и чиханье Колизмата раздались в комнате, в которой царила мёртвая тишина, пара переписчиков недовольно обернулась в его сторону. Лишь присутствие брата Павла спасло нашего героя от порицания.

Неторопливо проходя вдоль столов, за которыми сидели братья и кропотливо выписывали каждую букву, Безфамильный с интересом наблюдал за их работой. Пусть его разум ещё был не до конца развит, но он уже понимал, что наблюдает за чем-то удивительным. То, как из чёрных крючков рождалось полотно слов, поражало его воображение. (Намного позже эта часть деятельности монахов попадёт в автобиографию нашего героя, правда, там он сам станет искусным мастером, обладавшим талантом переписчика.)

Огромные листы отбелённой в хлористой извести кожи, которые после тщательно выскабливались с обеих сторон, служили основой для выведения букв. Каждая литера давалась монахам с большим трудом; буква требовала каллиграфического письма, внимательности и огромной усидчивости. Если же вдруг «нерадивый писака», как обычно ругал их главный переписчик, портил хотя бы малую часть пергамента, ему приходилось вычищать этот участок специальной кислотой. Кислота разъедала поверхность кожи, оставляла мелкие дефекты и, как следствие, сокращала срок жизни документа.

Когда наконец один лист был переписан — а на это порой уходили месяцы — пергамент сворачивали в трубку и укладывали на полку под соответствующим разделом. (Система хранения в те времена была куда сложнее нынешней, но углубляться в эти тонкости не станем — нашего героя они не интересовали.)

Больше всего Колизмата заинтересовали чернила. В них он видел чудо, рождающее буквы на пергаменте. Из-за своего физического положения он не мог разглядеть, из чего они сделаны, но это его не остановило.

Стараясь рассмотреть, что творится наверху, он решил забраться выше по ножкам стола, но в процессе жажды знаний случайно опрокинул чернильницу у одного из переписчиков, чьё содержимое пролилось — о ужас! — прямо на пергамент.

Что тут было дальше! Доселе выдержанные братья произносили слова, которые больше от них никто никогда не слышал. Колизмату припомнили все его недостатки, его несколько раз отлучили от церкви (хотя он там даже не состоял) и прокляли тот день, когда он родился. От таких слов даже пергамент свернулся в свёртки. Брат Павел, увидев произведённый эффект от действий Колизмата, от греха подальше увёл его из библиотеки.

После брат Павел решил приобщить Колизмата к вере — через слово Божье он надеялся помочь ему найти свой путь. Но на первом же уроке монах заметил, что когда он начал читать Колизмату Библию и рассказывать об Иисусе, тот стал вести себя очень странно. Колизмат стал вертеться, недовольно щурил глаза и периодически икал. Как позже выяснится из его автобиографии, библейские истории ему не особо нравились — они вызывали непонятный дискомфорт и желание заткнуть уши.

Видя, что пользы от его учений немного, брат Павел решил повременить с изучением писаний и отпустил Колизмата. Тем более что скоро должна была начаться молитва.

Оставшись один, Колизмат снова заскучал. Монастырь он уже излазил вдоль и поперёк: заглянул во все кельи, побывал в конюшне, где с любопытством разглядывал лошадей, и даже проник на кухню, устроив там переполох. Запахи от печи — от них у него посасывало под ложечкой — разожгли такой голод, что он не удержался и стащил кусок баранины. Но пиршество длилось недолго: повар, отвесив пару подзатыльников, выставил его вон.

В монастыре осталось лишь одно помещение, куда любопытный Колизмат ещё не успел засунуть нос. А оно отчего-то его очень манило. Туда он и решил отправиться, пока божьи служители неистово молились в специально отведённой для этого комнате.

Келья настоятеля находилась в восточной части каменного здания. На первый взгляд здесь было всё так же, как и в других кельях: кровать, угол для молитв, стол для писем. Но странное чувство, что здесь есть что-то ещё не покидало Колизмата. Можно назвать это инстинктом или нюхом.

Под кроватью (он умудрился залезть и туда) его правая задняя конечность нащупала небольшое углубление, прикосновение к которому привело к раздвижению стены, находившейся рядом. Удивлённый Безфамильный заглянул в темноту, уходившую вниз и, не раздумывая, отправился исследовать тайную комнату.

Запах плесени и сырость встретили его на первых ступенях лестницы, которая начавшись, тут же неожиданно закончилась. Колизмат, не ожидавший такого поворота, не смог удержаться и шлёпнулся на холодный пол, при этом расцарапав себе нос и передние конечности. Эта маленькая неприятность не охладила его пыла — отряхнувшись, он пошёл вперёд, совсем не обращая внимания на тьму и неизвестность.

Вскоре темнота начала рассеиваться, и наш герой увидел, что находится в комнате, заполненной блестящими камешками, от которых исходил золотистый, красный, голубой, серебряный блеск. Это были первые предметы в жизни Колизмата, которые заставили его сердце биться чаще.

Заворожённый необыкновенным сиянием, он долго рассматривал золотые монеты, драгоценные камни, вставленные в кольца, браслеты, чаши и прочие ценности ювелирного искусства, непонятным образом попавшие в монастырь. Оцепенев от такого чуда, наш герой вскоре ощутил желание прикоснуться к этой красоте. Он взял один из кубков — и в тот же миг по телу разлилось неведомое доселе тепло, наполнив его неизведанным чувством наслаждения. От переизбытка нахлынувших чувств он произнёс первое в жизни слово:

— Это.

Возможно, для кого-то это незначительный прогресс, но для нашего героя это был большой шаг вперёд.

Золотой кубок, который он держал в руках, был шедевром ювелирного искусства: вкраплённые сапфиры и рубины, расположенные в два круга, соединялись в центре огромным чистым алмазом, в гранях которого переливался радужный свет. От такой красоты у любого могло закружиться голова, и наш герой был не исключением. Он, не отрываясь, смотрел на кубок и сам, как и кубок, светился, думая при этом, что навсегда мог бы остаться здесь жить.

К сожалению для него, этому желанию сбыться было не суждено — грозные ругательства и топот ног, доносившиеся сверху, нарушили его планы. Как бы ни был ещё не развит Колизмат, но его инстинкта — или, опять же, нюха — хватило, чтобы понять, что ему нужно покидать эту комнату.

Схватив кубок и запихав под монашеское платье первые попавшиеся под руки драгоценности, он стал пролезать в небольшое отверстие у пола, которое приметил при входе в комнату. Проход был затянут решёткой, которую Безфамильный в одно мгновение выдернул и с усилием — так как проход был очень узок даже для обычного человека — пролез внутрь и дополз до конца.

Проход заканчивался в библиотеке. На его счастье она была пуста: все, по приказу настоятеля, отправились на поиски «демона и вора, которого приютили по доброте душевной и теперь за это расплачиваются».

А наш герой, несмотря на организованные настоятелем поиски, смог пробраться в свою келью, где его ждал брат Павел. Опять же по счастливой случайности, монах ничего не слышал о поисках Колизмата. Он пришёл к нашему герою, чтобы попрощаться, так как во время вечерней молитвы ему открылось, что он должен начать путь отшельничества. Вот так, сам того не ведая, брат Павел во второй раз стал спасителем Безфамильного.

Выйти из монастыря им никто не помешал. Колизмат, прячась в ногах монаха, остался незамеченным для молодого сторожа, проведшего всю ночь со своей возлюбленной.

А в самом монастыре царил нешуточный переполох: из главной сокровищницы исчез кубок царя Мидаса — одно из величайших произведений античности, украшенное россыпью драгоценных камней. Перевернув всё в келье, в которой жил наш герой, монахи не смогли найти потерянное, но взамен под подушкой они обнаружили чёрствый кусок хлеба и обглоданную ножку баранины.

***

Повсюду был лес: хвойные деревья слева, хвойные деревья справа, они же впереди и позади. Брат Павел и Колизмат брели сквозь чащу уже несколько дней, а ей всё не было конца. Но если для монаха лес и был целью его путешествия — именно здесь он собирался начать путь отшельничества — то Колизмату этот пейзаж быстро надоел.