Ник Уилгус – Пусти к себе свет (ЛП) (страница 80)

Мама развесила на стенах длинного коридора между спальней и ванной множество фотографий: своих и отца, моих, потом Сары, потом Ишмаэля (их было мало), не говоря уже о своих тетях, дядях, племянниках, племянницах и прочей родне. Шагая по коридору, было невозможно не познакомиться со всеми ключевыми моментами жизни семейства Гудов за прошедшую сотню лет. Дни рождения. Выпускные. Крещения. Портреты у церкви. Первые причастия. Папины армейские фото. Любовно обрамленная фотография дома, где мама росла с тетей Ширли и дядей Тидди, который умер в начале 90-х годов, подавившись во время обеда.

На почетном месте в этом святилище семейной истории висела древняя фотография родителей мамы, снятая в 30-х годах. Дедуля стоял рядом с «фордом» модели «Ти», а бабушка, сияя, сидела на пассажирском сиденье. То была одна из немногих машин, которые в те времена месили грязь на дорогах деревенского Миссисипи, и они ею гордились. Благодаря своим предкам-плантаторам, они еще помнили, что такое богатство и привилегии.

С тяжелым сердцем я поднялся по лестнице.

Не было никакой конкретной объяснимой причины, по которой я после их смерти сюда не ходил. Не хотел, вот и все. Здесь было слишком много воспоминаний. Слишком много мамы, слишком много отца. Слишком много вещей, которые напоминали о них. Проще было все это блокировать.

Я отодвинул тяжелую штору, которую повесил над входом и которая удерживала тепло внизу, где оно было мне нужно, и закрывала лестничную площадку на втором этаже.

Она была пыльной, немного заплесневелой, пахла старостью и десятилетиями прошедших времен.

Поскольку я закрыл во всех комнатах окна и задернул все шторы, на втором этаже было темно и слегка жутковато.

На полу были следы, оставшиеся после того, как я отправил Сэма искать свидетельство о рождении Ишмаэля.

Остановившись посреди коридора, я оглядел фотографии, окутанные мраком и темнотой. Я знал их наперечет, видел их миллионы раз. Они висели на стенах так долго, что поблекшие вокруг рамок обои сохранили под ними свой цвет.

Мои шаги тянули за собой паутину.

Я встал напротив родительской свадебной фотографии. Мама смотрела в будущее с яркой улыбкой, которая открывала ее кривоватые зубы. Она была молодой, красивой, но невысокой. Папа был на голову выше ее. Теперь мне казалось, что в его глазах есть темнота, которой я раньше не замечал. А может я себе напридумывал.

Он не был похож на человека, способного изнасиловать свою двенадцатилетнюю дочь. Но с другой стороны, а как должны выглядеть подобные люди, если не обычно, как все? У них же нет печати Каина на лбу или рогов.

Я очень долго смотрел на него, унесенный внезапным потоком воспоминаний — о его запахе, виде, манере держаться, звуке голоса, речи — остроумной и очень часто похабной, — тяжелых шагах (моя спальня была прямо под лестницей, и когда он вышел на пенсию, я слышал эти шаги каждую ночь). Я вспомнил его руки у себя на лице и как он называл меня «малышом». Других ребят отцы называли «ковбоец», «приятель» или «спортсмен», а ко мне отец обращался «малыш», «мой хороший» и «крошка». Я ненавидел, когда он звал меня так — особенно, если рядом были друзья. И только лет в двадцать я понял, что эти прозвища выражали его привязанность к нам. Он называл так только свою жену и детей.

Страховой агент, он был достаточно заурядным и скучным, однако надежным и, похоже, довольным тем, что дала ему жизнь.

Или мне так казалось.

Пока я смотрел на него, на меня вдруг нахлынула ослепляющая, острая ненависть. Мне захотелось врезать по его фотографии кулаком, словно оно могло каким-то образом передать ему то, что я чувствовал.

Сара всегда была хрупкой и маленькой. Будучи на восемь лет старше ее, я всегда над ней возвышался. А надо мной возвышался отец. Каково же ей было, когда такой крупный мужчина ночью пришел в ее спальню? Разве она была в силах отбиться? Что она ощутила, когда его туша нависла над ней в темноте, делая вещи, которые она не могла, наверное, даже понять?

Как ты мог, глядя ему в лицо, думал я.

Как?

То, что он сделал, было не просто больным извращением. Это был мучительный, травматичный, жуткий удар, нанесенный маленькой девочке.

Как такое вообще могло прийти ему в голову?

А смотреть на растущий живот своей маленькой дочки, зная, что отец — это ты…

Почему Сара мне не сказала?

Я прошел по коридору, открыл дверь в спальню родителей. Все осталось в точности, как я запомнил. Два отцовских костюма по-прежнему лежали там, где я бросил их на кровати после попыток решить, в котором его хоронить. Мне было так жалко его — застреленного женой, моей матерью, опозоренного перед всем городом. Я хотел одеть его в лучший костюм, но никак не мог решить, какой из них лучший. В конце концов я сузил выбор до трех, оставил два лежать на кровати и ушел, подумав, что после похорон приду и повешу их в шкаф. Но пришел я только сейчас.

Ко мне вернулся тот день — с внезапной, резкой, болезненной ясностью.

Я сел на кровать, закрыл руками лицо.

Иногда мне казалось, что прошлое висит у меня на шее как жернов, который душит меня и своей непостижимой мерзостью тянет на дно. Как можно было ходить с поднятой головой, когда моя кровь сделала такие ужасные вещи, когда она была заражена какой-то болезнью, безумием, которое в конце концов взорвалось? Как я мог смотреть в зеркало и не видеть глаза отца, мамин нос, и не вспоминать, что они сделали, — и на что был способен я сам? Как я мог смотреть людям в лицо, когда стыд и позор были вписаны в мою ДНК?

Все это время я злился на маму, и моя ярость граничила с каким-то странным озадаченным отвращением к тому, что, как до недавних пор я полагал, сотворила она.

Я обвел их комнату взглядом, вздохнул, встал, подошел к окну и раздвинул шторы. На пол лег солнечный свет.

Если Сара в тот день приходила домой… Если отца застрелила она, а не мама…

То почему мама убила себя?

Если дело уже было сделано… если папино тело сидело на стуле, как я и нашел его… если все было кончено… то почему мама не позвонила в полицию, а направила дробовик на себя?

Я знал, почему.

Ну конечно.

Причина могла быть только одна.

Я открыл окно, чтобы впустить свежий воздух, положил ладони на подоконник и заплакал.

Глава 96

Я хочу щенка

Ровно в три тридцать Иши соскочил со ступенек автобуса и, когда тот отъехал, повернулся, чтобы помахать другому мальчику вслед.

У него появился друг.

— Как прошел день, малыш? — спросил я, пока за руку вел его к дому.

— Хорошо, дядя Хен. Я хочу есть!

— Ты всегда хочешь есть.

— Но я по правде хочу.

— Вас в школе разве не кормят?

— Ты готовишь лучшéе.

— Лучше.

— Я знаю! Потому мне и нравится.

— Нет. Я про то, что нет такого слова — лучшéе.

— Я знаю. Но я хочу есть, дядя Хен. Можно печенье?

— А ты его заслужил?

— Да.

— Почему?

— Потому что мне дали звездочку.

— Звездочку?

— За слова. Я написал их все правильно, и мисс Кора дала мне звездочку.

— Тогда, полагаю, ты заслужил печенье.

— Суперски!

— Что значит «суперски»?

— Не знаю. Дядя Сэм так говорит.

— Он суперский, да?

— Я хочу показать ему свою звездочку.

— Он будет страшно горд за тебя.

Он помолчал, щурясь на меня сквозь толстые линзы очков.

— Дядя Хен?