Ник Уилгус – Пусти к себе свет (ЛП) (страница 79)

— Твоим папой был дедушка, — наконец сказал я.

Он никак не отреагировал на эту информацию, видимо, не поняв ее смысл.

— Иши, это значит, что я твой старший брат. У нас обоих один отец.

Он закусил губу.

Я с тяжестью на душе обвел взглядом комнату.

— То, что сделал дедушка, было неправильно. Твоя мама была его дочерью, а такие вещи с дочерьми делать нельзя. Но он сделал. Я не хочу, чтобы ты волновался, малыш, но ты должен знать правду — на случай, если кто-нибудь полезет не в свое дело и начнет тебя донимать.

— Но ты все равно мой дядя?

— Конечно. Был, есть и буду. Но еще я твой брат.

— Я думался, ты брат мамы.

— Верно. Но еще я твой брат.

— О.

Я видел, что он не может это осмыслить, и пожалел, что завел разговор. Сэм настаивал, что ему нужно знать правду, но я не был уверен, в чем ее польза, если ты не можешь ее осознать.

— Иши, суть в том, — сказал я, — что мы семья. Ты моя кровь. И это самое главное. Люди в одной семье заботятся друг о друге. И я буду заботиться о тебе.

— Я останусь с тобой навсегда?

— Мы над этим работаем. Это ведь не только мой дом, но и твой. Он теперь принадлежит нам обоим.

— Правда?

— Это твой дом.

— А как же мама?

— Боюсь, малыш, у твоей мамы проблемы. Ее могут нескоро выпустить из тюрьмы.

— Почему?

— Она сделала то, что нельзя было делать, и поэтому попала в беду. Когда человек делает что-то плохое, то полиция ловит его и сажает в тюрьму. Так уж устроена жизнь.

— А что сделала мама?

— Скажем так, она была плохой девочкой. Тебе не надо об этом переживать.

— А мама любит меня?

— Уверен, что да. Просто у нее сейчас трудные времена.

— Если она меня любит, то почему не приходит меня повидать?

— Она в тюрьме. Оттуда нельзя выходить. Люди сидят там, пока их не отпускают домой. Иногда много лет. А иногда, если человек, к примеру, кого-то убил, его вообще никогда больше не отпускают.

Он молчал, глядя на меня ясным, незамутненным смущением взглядом.

— Знаешь, я тебя очень сильно люблю, — тихо проговорил я.

— Я тоже тебя люблю, дядя Хен.

— У меня никогда не было братика. Я не знаю, что надо делать.

— У меня тоже никогда не было братика.

— Значит, нам придется выяснить это вместе. Ты поможешь мне?

— Да.

— И будешь вести себя хорошо, слушаться своего старшего брата и делать, что я говорю?

— Да.

— А за кого ты будешь болеть: за «Миссисипи Стэйт» или за девчачьих «Оле Мисс Ребелс»?

Он усмехнулся.

— Ну так что? — спросил я.

— Мне нравятся «Ребелс».

— Что-что?

— Дядя Хен, мне нравятся «Ребелс». И дядя Сэм тоже их любит.

— Ах, вот оно что. Раз они нравятся дяде Сэму, значит должны нравиться и тебе…

— У них есть Бо, — сказал он с такой важностью, словно Бо Уоллес в качестве квотербека был каким-то козырем в рукаве.

— А у нас есть Дак Прескот, — возразил я.

— Но мне нравится Бо.

— Дело твое, но предупреждаю: не приходи ко мне плакать, когда «Ребелс» станут проигрывать, и у вас с дядей Сэмом начнется депрессия.

— Мне и «Догс» тоже нравятся, — признался он.

— Так нельзя. Любить можно только одну команду, а не тех и других.

— Еще мне нравится ‘бама.

— Кто?

Ишмаэль усмехнулся.

— Мне нравятся их цвета, — признался он.

— Только не говори своему дяде Сэму, что тебе нравится «Алабама», иначе ты разобьешь его маленькое сердечко. Есть вещи, малыш, которые мы в нашей семье просто не делаем, и это одна из них. Ладно. Тебе пора спать. Где Капитан?

Он порылся у себя под подушкой и предъявил Капитана Америку.

— А теперь, мой хороший, вам с Капитаном Америкой пора засыпать. Сладких снов.

Я поцеловал его в лоб, и он, прижав к груди Капитана Америку, снова устроился на подушке.

— Я люблю тебя, Иши. И дядя Сэм тоже любит тебя. Очень сильно. Не забывай это, хорошо?

— Не забуду.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дядя Хен.

Глава 95

Другие голоса, другие комнаты

В понедельник утром Сэм ушел на работу, Ишмаэль ушел в школу, а я встал у подножия лестницы и уставился на полумрак на втором этаже с чувством, будто у меня в сердце камень, а в ногах недостаточно сил.

После того, как мамы и папы не стало, я закрыл ход наверх. Там находилась их спальня. Мамина комната для шитья. Папина «телевизионная комната» с огромным, громоздким и очень тяжелым телевизором — то была одна из первых показывающих в цвете модель, доставшаяся ему от родителей. Еще там стоял старый проигрыватель, напольная модель 70-х годов с ящичком сбоку, где хранилась его коллекция музыки на пластинках. Он склонялся в основном к кантри, но слушал и Black Sabbath, Pink Floyd, Fleetwood Mac и прочие группы, которые были странным выбором для человека его возраста и положения в жизни. Я вырос на альбоме Fleetwood Mac «Rumours». Папа ставил эту пластинку так часто, что мама грозилась разломать ее пополам.