Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 31)

— Левее! — скомандовал я, чуть прибирая газ на левом борту. — На просеку иди!

Она навалилась на штурвал всем весом. Лыжа послушно рыскнула, взрезая сугроб. Машина качнулась, переваливаясь через скрытый пень, но удержалась. Гусеницы проглотили препятствие, даже не поперхнувшись.

Анна засмеялась.

Этот смех я запомню на всю жизнь. Звонкий, счастливый смех сквозь слезы, смешанный с шипением пара и грохотом металла. Она стояла передо мной, управляя четырехтонной махиной, и светилась от счастья.

В этот момент, посреди ледяной пустыни, на шаткой палубе самодельного вездехода, между нами исчезли все барьеры. Не было больше инженера из будущего и дворянки из девятнадцатого века. Не было начальника и подчиненной. Были только Он и Она, покорившие стихию.

Я стоял за её спиной, положив руки поверх её рук на штурвал, страхуя и направляя. Я чувствовал тепло её спины сквозь слои одежды.

Это был наш триумф. Наша высшая точка близости. Близости, рожденной в муках творчества, закаленной в огне вагранки и скрепленной общим безумием победы.

Мы плыли по снегу, оставляя за собой широкий, развороченный след — шрам на теле тайги, означавший, что человек здесь прошел. И не просто прошел, а проехал на том, чего быть не должно.

«Ерофеич» пыхтел, выбрасывая в небо клубы победного дыма, а мы летели. Летели, стоя на месте, навстречу углю, навстречу жизни, навстречу друг другу.

Утро пахло не морозной свежестью и не хвоей, как обычно пахнет в тайге. Утро пахло войной. Той самой, технологической, которую я объявил девятнадцатому веку. Пахло угольной гарью, отработанным паром и пережаренным маслом.

«Ерофеич» дымил посреди двора, словно вулкан, решивший, что пора бы уже извергнуться на головы дикарей. Вокруг него суетились люди, цепляя к мощному фаркопу (кованому лично Архипом из цельной оси телеги) наш «паровозный состав» — пять огромных волокуш. Это были не сани, а скорее баржи для снежного океана, сбитые из жердей и обшитые рогожей. Каждая могла взять на борт пудов пятьдесят угля.

Пятьдесят на пять… двести пятьдесят. Плюс вес самих саней. Плюс экипаж. Четыре тонны полезной нагрузки.

Я стоял у борта, поправляя на голове летный шлем. Ну, как шлем… Шапка-ушанка, подвязанная под подбородком кожаным ремешком, чтобы не сдуло. Выглядел я в этом наряде, наверное, как безумный полярник.

— Андрей Петрович, сцепку проверили! — доложил Сенька, вытирая нос рукавом. — Держит мертво! Хоть слона цепляй!

— Слон бы сдох от зависти, Сенька, — усмехнулся я, хлопая парня по плечу. — Слону столько не утащить.

Весь лагерь высыпал провожать нас. Артельщики, бабы, дети — все вышли из своих изб. Это было не просто отправление обоза за дровами. Это был спуск на воду первого броненосца. Это был запуск ракеты. Люди чувствовали: что-то меняется. Необратимо и величественно. В их глазах больше не было обреченности замерзающих смертников. Был страх перед «адской машиной», да. Но была и гордость. Наша машина. Наш шаман её оживил.

Архип уже шуровал в топке, стоя на площадке кочегара. Он был черен, как черт, и счастлив, как ребенок, которому дали поиграть с настоящим револьвером.

— Давление в норме, Петрович! — гаркнул он, перекрывая сипение клапана. — Шесть очков! Рвется в бой, зараза! Еле держу!

— Держи, Архип, держи! Сейчас дадим жару!

Игнат, мой верный цербер, взгромоздился на кучу мешков с провизией на первой волокуше. Карабин он держал на коленях, хищно поглядывая по сторонам. Ему плевать было на прогресс и индустриализацию. Его задачей было пристрелить любого медведя или лихого человека, который решит, что «Ерофеич» — это такая большая вкусная консервная банка.

Я уже занес ногу на ступеньку — приваренную скобу из арматуры, — когда меня окликнули.

— Андрей!

Я обернулся. Анна.

Она пробилась сквозь плотное кольцо мужиков и стояла у гусеницы. Ветер трепал её шаль, щеки горели румянцем, но взгляд был серьезным, почти строгим.

В руках она держала простую солдатскую флягу, обшитую сукном. Термос. Ну, по местным меркам. Внутри, я знал, был горячий чай с травами и, наверное, капелькой меда.

— Держи, — она протянула мне флягу. — Чтобы не замерз.

Я взял флягу. Она была теплой, согретой её руками.

— Спасибо, Аня.

Она вдруг подалась вперед, встав на цыпочки. Я инстинктивно наклонился к ней с высоты своего железного трона. Она прижалась щекой к моему рукаву — грубому, пахнущему дымом и маслом овчинному тулупу. Замерла на секунду.

Вокруг стояли сотни людей, но мне показалось, что мы одни. Гул котла стих, крики потонули в вате. Было только тепло её щеки и запах. Запах женщины, которая верит в тебя, даже когда ты сам в себе сомневаешься.

— Вернись, — шепнула она так тихо, что я не услышал, а скорее почувствовал губами. — Вернись с победой. Только попробуй не вернуться, Воронов…

— Куда я денусь? — хрипло ответил я, чувствуя, как комок встает в горле. — У нас ещё шоколад несъеденный. И цилиндры недоточенные.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза — долгим, глубоким взглядом, от которого мурашки пошли по спине, — и отступила назад, в толпу.

Я глубоко вздохнул, загоняя этот момент поглубже в память, и рывком поднялся на площадку управления.

Мир изменился. С этой высоты всё казалось мельче. Проблемы, страхи, сомнения — всё осталось там, внизу, в снегу. Здесь, наверху, была только власть. Власть пара и стали.

Я поправил мой чудо-шлем.

— От винта! — заорал я, хотя никакого винта у нас не было.

Я положил руки на рычаги. Холодный металл отозвался привычной дрожью.

— Давай гудок, Архип! Чтобы медведи обделались за три версты!

Архип с гоготом дернул за цепочку свистка.

ТУ-У-У-У-У!!!

Звук ударил по ушам, сбил ворон с верхушек елей, заставил лошадей в коновязи заржать и шарахнуться. Это был не свисток. Это был рев проснувшегося годзиллы. Вызов. Плевок в лицо вековой тишине тайги.

Я плавно двинул рычаги вперед.

БАМ!

Сцепление схватило. «Ерофеич» дрогнул всем своим четырехтонным телом, напрягся… и двинулся.

Волокуши заскрипели, срываясь с места. Пять огромных хвостов. У нас получилось. Мы не просто ехали. Мы тянули груз!

Толпа расступилась, давая дорогу. Я видел запрокинутые лица, открытые рты, машущие руки.

Мы вышли за ворота.

Перед нами лежала целина. Белое поле, переходящее в подлесок, а дальше — стена тайги. Раньше, чтобы пройти здесь, нам приходилось топтать тропу сутками. Лошади проваливались по брюхо, ломая ноги.

Я добавил пару.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Поршни забились быстрее. «Ерофеич» набрал ход. Не быстро — скорость пешехода, может, чуть быстрее. Но какая это была мощь!

Впереди торчал куст ивняка. Раньше его пришлось бы объезжать или рубить.

Я направил нос машины прямо на него.

ХРЯСЬ!

Я даже толчка не почувствовал. Дубовые траки, окованные железом, просто вмяли куст в снег, перемололи ветки в труху и пошли дальше.

Это было пьянящее чувство. Чувство вседозволенности. Я был не просто водителем. Я был повелителем стихии. Я сидел верхом на огнедышащем драконе, который жрал пространство и выплевывал время. То, что раньше занимало день пути, теперь стало вопросом пары часов.

Снег хрустел под траками, как сахар рафинад. Пар бил в лицо, смешиваясь с морозным ветром. Внизу, под ногами, гудело и ворочалось механическое сердце, созданное из грязи и гения.

Я оглянулся назад. Лагерь уже скрылся за поворотом, но черный столб дыма из нашей трубы висел над лесом, как флаг новой эры. Эры «Воронова и Ко».

Мы шли за углем.

Глава 13

Всё шло слишком гладко.

Это закон подлости, он же закон Мёрфи, который в девятнадцатом веке еще не сформулировали, но действовал он с той же неумолимой эффективностью, что и в двадцать первом. Если ты построил чудо-машину из говна и палок и она едет уже третий час, не разваливаясь, значит, Вселенная просто копит силы для хорошего пинка под зад.

«Ерофеич» мел версты, перемалывая снег и кустарник. Мы уже миновали «Чертов поворот» и углубились в глухой распадок, где деревья смыкались над головой, создавая подобие тоннеля.

В кабине (громкое название для площадки, обдуваемой всеми ветрами) было жарко от топки и холодно от ветра. Странный контраст: лицо горит, спина мерзнет.