Ник Тарасов – Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (страница 30)

Я подошел к главному вентилю подачи пара. Бронзовый штурвал, горячий даже сквозь рукавицу.

Посмотрел на своих людей. Грязные, черные, измученные, с красными от недосыпа глазами. Их было жалко до слез. И я гордился ими до чертиков.

— От винта! — заорал я, используя фразу, которая родится только через сто лет, но здесь и сейчас она подходила идеально.

Я рванул вентиль на себя. До упора.

ПШШШШШ!!!

Звук был такой, словно лопнуло небо.

Из продувочных кранов, которые я забыл закрыть (идиот!), ударили две струи перегретого пара. Белое, кипящее облако мгновенно окутало машину, скрыв её из глаз.

Кто-то закричал. Сенька упал в снег, закрывая голову руками. Яков отшатнулся, споткнулся и сел на задницу. Все решили — взрыв.

Я стоял в центре этого белого ада, ничего не видя, чувствуя, как влажный жар пропитывает одежду.

«Ну давай же… Давай, урод железный…» — молился я про себя.

И тут, сквозь шипение, раздался другой звук. Тяжелый. Металлический.

БАМ.

БАМ.

Это поршни ударили в крайних точках.

А потом — ритм.

ЧУХ!

Облако пара дрогнуло.

ЧУХ!

Снег под гусеницами скрипнул.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Звук нарастал, ускорялся, превращаясь в мощное, размеренное дыхание гиганта. Пар начал рассеиваться, открывая вид на рычаги и валы.

Огромные шатуны, блестящие смазкой, ходили вперед-назад, толкая маховики. Цепная передача натянулась, зазвенела, вгрызаясь зубьями.

Гусеницы дернулись.

ХРЯСЬ! — это лопнул лед, сковавший траки за ночь.

И «Ерофеич» пополз.

Не поехал — нет, это слово не подходило для такого монстра. Он попер. Медленно, неумолимо, перемалывая снег в труху своими дубовыми лапами.

Земля дрожала.

— Едет!!! — закричала Анна. Не своим голосом, тонким, девчачьим визгом, перекрывая грохот машины. — Едет, Андрей!!!

Архип стоял, разинув рот, и его борода тряслась в такт ударам поршней.

— Едрит твою налево… — прошептал он. — Живой!

Оглушенный грохотом и собственным счастьем я остановил наше уродливое, неуклюжее, но прекрасное детище, которое пыхтело дымом и паром.

Я стоял на этой дрожащей палубе, как капитан «Летучего Голландца», только вместо парусов у меня были клубы пара, а вместо моря — бесконечная уральская тайга.

— Лезь! — перекрикивая грохот машины, я протянул руку вниз.

Анна стояла внизу, задрав голову. В её глазах плескался дикий, почти детский восторг. Она схватила мою ладонь — забинтованную, как и её собственная, но крепкую.

Я дернул её вверх. Она оказалась удивительно легкой, взлетела на площадку управления, как птичка, тут же вцепившись в поручень одной рукой, а второй ухватившись за меня. Тулуп на ней был распахнут, шарф развевался, на щеке — как обычно пятно сажи. Господи, да она была сейчас красивее, чем на любом императорском балу.

— Держись! — гаркнул я ей прямо в ухо.

Руки легли на рычаги управления. Сейчас они вибрировали мелкой, зудящей дрожью, передавая мне пульс четырехтонного «Ерофеича».

Это был момент истины. Одно дело — стронуть махину с места на холостых, другое — заставить её работать.

Я плавно, но решительно двинул правый рычаг вперед.

Фрикцион заскрипел, сцепляясь с валом.

БУМ!

Звук был такой, словно машине перебили хребет. «Ерофеич» дернулся, клюнул носом, взревел паром из трубы и…

Скрежет. Дикий, душераздирающий скрежет металла о дерево, стали о лед, зубьев о цепь.

Правая гусеница начала вращаться. Шипы — те самые, закалённые в масле, над которыми мы корпели ночами — впились в утрамбованный настил двора. Лед брызнул во все стороны белой шрапнелью.

Машина качнулась.

— Пошла-а-а!!! — голос Архипа перекрыл даже рев паровика.

Я дал тягу на левую гусеницу. «Ерофеич» выровнялся, чихнул черным дымом и медленно, неумолимо, как ледник во время глобального потепления, пополз вперед.

Двор под нами дрожал. Нет, не так. Дрожала сама реальность. Мы плыли. Мы плыли по снегу на груде железа, которая, по всем законам физики и здравого смысла, должна была утонуть по самую трубу. Но широченные дубовые траки держали! Снег под ними прессовался в бетон, но не проваливался.

Я посмотрел вниз, в толпу.

Люди сходили с ума.

Это не было простым ликованием. Это был катарсис. Двести человек, замученных голодом, холодом, тифом и бесконечным трудом, вдруг увидели чудо. Не икону, которая мироточит, а чудо, которое они сотворили своими руками. Из грязи, из мусора, из собственного отчаяния.

— Ура-а-а!!! — рев толпы ударил в уши, заглушая стук поршней.

В воздух полетели шапки, рукавицы. Какой-то мужик, из рабочих, упал на колени и крестился двумя руками сразу, рыдая навзрыд. Архип обнимал Якова так, что я боялся, как бы он не сломал токарю ребра. Сенька прыгал козлом возле ползущей гусеницы, рискуя попасть под траки, и орал что-то нечленораздельное.

Меня накрыло.

Адреналин ударил в кровь не хуже чистого спирта. В висках стучало, сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки и улететь в трубу вместе с дымом. Хотелось орать. Хотелось смеяться. Хотелось схватить эту реальность за горло и трясти её, пока она не признает нашу победу.

— Мы едем, Аня! — заорал я, поворачиваясь к ней. — Мы, мать его, едем!!!

Она не ответила. Она просто прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствовал, как её плечи трясутся. Она плакала. Эта железная леди, которая рассчитывала фермы мостов и лезла под горячий котел, сейчас рыдала, вцепившись в мой тулуп, как в спасательный круг.

И в этом не было слабости. В этом было столько силы, что у меня перехватило дыхание.

Я одной рукой держал курс, а другой обнял её, прижимая к себе. Мы стояли на открытой всем ветрам площадке, возвышаясь над миром на полтора метра, на спине ревущего и дымящего монстра. И это был лучший трон, который только можно придумать.

— Хочешь порулить? — крикнул я ей, когда мы выползли за ворота на относительно ровную целину.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом, размазывая сажу по щеке, и её глаза блеснули сумасшедшей искрой.

— Ты серьезно?

— А то! Это же и твое дитя. Ты ему кости считала. Давай, берись!

Я отступил на полшага, уступая ей место у штурвала передней поворотной лыжи. Это было, конечно, больше для вида — на такой скорости и в глубоком снегу «Ерофеич» поворачивал в основном разностью тяги гусениц, но ощущение контроля давал именно штурвал.

Анна схватилась за колесо. Её маленькие ладошки в огромных рукавицах выглядели на грубом, обмотанном пенькой ободе комично и трогательно. Но хватка была железной.