Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка (страница 3)

Я осторожно присел на краешек сундука, лихорадочно перебирая в голове всё, что помнил из школьного курса истории, которого, как назло, оказалось преступно мало.

– Агафья Петровна, – начал я, стараясь выглядеть беспечным, – а кто сейчас правит-то? А то я со вчерашнего… – я выразительно постучал себя по голове, изображая сотрясение мозга, – память отшибло напрочь.

Нянечка посмотрела на меня с укоризной, но, к моему удивлению, не стала отчитывать за странный вопрос.

– Государыня-матушка наша, Екатерина Алексеевна Вторая, – ответила она, продолжая складывать вещи. – Беспокоится только народ – который год хворает. Говорят, совсем плоха стала. Наследник-то, Павел Петрович, уж извёлся весь, ждёт своего часа. Иные болтают – не по-христиански так о матушке-государыне думать!

Я даже переспросил, чувствуя, как по спине пробежал холодок:

– Екатерина Вторая? Великая? Сейчас правит?

– А кто ж ещё? – Агафья посмотрела на меня с укоризной. – Ты ж в Смоленском институте учился, почти первый курс кончил, а там небось по истории не одну розгу получил. Уж должен знать, кто на престоле-то сидит. Или опять всё пропускал, по постоялым дворам шлялся?

Моё сердце забилось очень сильно. Екатерина Великая правит в 1807 году? Но это же абсурд! Она умерла в 1796-м, после неё был Павел, потом его убили, и престол занял Александр I…

Это означало одно из двух: либо вся история, которую я учил, была мифом, либо я попал не просто в прошлое, а в какую-то альтернативную версию прошлого. В параллельную реальность, где ход истории свернул не на том перекрёстке.

Перед глазами замелькали страницы учебников и карты империй. Если Екатерина до сих пор жива, значит, не было убийства Павла, не было наполеоновских войн в том виде, в каком я их знал… Весь мир мог быть принципиально другим!

Моё оцепенение прервал громкий стук в дверь, от которого я едва не подпрыгнул. На пороге стоял суровый мажордом с каменным лицом:

– Время истекло. Экипаж подан. Извольте отбыть.

Я ещё не успел осознать все последствия своего открытия, а меня уже выставляли из дома. Агафья, причитая и крестясь, тащила один из моих баулов, Николай взвалил на плечи сундук, а я семенил между ними, всё ещё оглушённый мыслью: "Я не в своей истории. Не просто в прошлом – в альтернативном прошлом”!

Выйдя во двор, я едва удержался от горького смеха. Экипаж – громко сказано. Перед крыльцом стояла обычная деревенская телега, запряжённая одной лошадью, которая выглядела очень усталой. Никакой кареты, никаких лакеев в ливреях.

– Это… экипаж? – растерянно спросил я. – А где кучер?

Нянечка только шикнула:

– Радуйся, что с лошадью будешь. Зорька – спокойная лошадка, не то что ты. Управишься. Не впервой тебе, чай, не барышня кисейная.

Отлично! Теперь у меня есть Зорька – единственное живое существо, которому, похоже, предстоит стать моим компаньоном в этом безумии. По крайней мере, хоть не пешком.

К моему облегчению, возница всё же нашёлся. К телеге подошёл один из крепостных – мужичок в косоворотке и лаптях, с хитрым прищуром.

– Велено вас доставить, барин, – сказал он без особого почтения, привязывая повод ещё одной лошади к телеге. Сам же уселся возле люшни, взяв в руки кнут. – Забирайтесь, Егор Андреевич, не гоже батюшку злить, а то ж и пешком можете пойти. Мне-то что? Сказали – правлю, нет – другим делом займусь.

Я неловко взобрался на телегу, чувствуя себя актёром без единой репетиции. Вещи были увязаны, прощание с семьёй не предусматривалось – судя по всему, я был персоной нон грата в собственном доме. Боярском доме. В мире, где царствовала Екатерина II в 1807 году.

Агафья всхлипнула, крестя меня на прощание:

– Господь с тобой, Егорушка. Не пропади там. Пиши хоть иногда… Если грамоту не забудешь в своей глуши!

Телега тронулась, колёса заскрипели по гравию подъездной дороги. Я обернулся в последний раз на огромный дом, который мог бы быть моим наследством, если бы "я" не был таким идиотом.

По дороге, наблюдая бескрайние русские пейзажи и ощущая каждую кочку (амортизация в те времена заключалась в пучке соломы, брошенном на дно телеги), я погрузился в размышления.

Мир вокруг был абсолютно реальным – каждый толчок телеги, запах лошадиного пота, скрип колёс, жужжание мух… Солнце пекло сквозь тонкую ткань сюртука, который я надел поверх рубахи. Где-то в небе пел жаворонок. Возница негромко посвистывал, изредка пощёлкивая кнутом, не обращая никакого внимания на свой живой груз.

И всё же это был не мой мир. Не та история, которую я изучал. Что произошло иначе? В какой момент история пошла другим путём? И что мне теперь делать с этим знанием, которое стало бесполезным?

Может, это всё же сон? Или бред человека, находящегося в коме после аварии в метро? Или, может быть, я умер, и это какое-то странное посмертие?

– Далеко до Уваровки? – спросил я возницу, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.

– День пути, барин, – ответил тот, не оборачиваясь. – К вечеру доберёмся, коли Бог даст. Да, дорога нынче не ахти, мосток размыло после дождей. Придётся кругаля дать, через Верхние выселки.

Я вздохнул и попытался устроиться поудобнее на жёсткой телеге. Впереди был целый день тряски и целая жизнь в чужом времени, чужом теле и чужой истории.

Глядя на бескрайние поля и леса, раскинувшиеся по обе стороны дороги, я внезапно осознал: что бы ни случилось, назад пути нет. Только вперёд – в неизвестность, в деревню Уваровку, в разваливающуюся избу, в новую жизнь.

Одно я знал точно: менеджер Алексей Романов умер в том метро. Теперь я – Егор Воронцов, опальный сын боярина, отправляющийся в ссылку. И мне предстоит заново учиться жить – в мире, где Екатерина Великая не умерла в 1796 году, где история пошла совершенно другой дорогой.

Телега подпрыгивала на ухабах, и каждый раз моя многострадальная пятая точка ощущала всю несправедливость мироздания. На очередном толчке я едва не взлетел, и вцепился в борт, чтобы не выпасть.

– А скажи-ка, любезный, – решил я попытать счастья в разговоре, – Есть ли по дороге какой постоялый двор?

Возница не повернул головы:

– Не.

Ну просто Цицерон, не иначе.

– А разбойники в здешних лесах водятся? – задал я второй вопрос, сам уже понимая его бессмысленность.

– Бывает, – буркнул крестьянин и сплюнул на дорогу.

– Хорошая сегодня погода, – зашёл я с третьей стороны.

– Бывает и хуже.

Я уже решил было сдаться, когда меня осенило.

– А как тебя звать-величать? Негоже ехать с человеком, не зная его имени.

– Митрохой кличут, – с неохотой ответил он, будто я пытался выпытать у него секрет государственной важности.

– А давно у батюшки моего служишь?

– С покрова третий год пошёл.

Ого, аж целых шесть слов за раз! Прогресс.

– Скажи, Митроха, а кто у нас сейчас на престоле-то сидит? – решил я зайти издалека.

– Ась? – он наконец повернулся ко мне, недоуменно выпучив глаза. – Вы что ж, барин, из ума выжили? Кто ж на престоле-то, как не матушка наша Екатерина, упаси Господи. Сорок-то годков почитай правит уже.

Ну, хоть что-то. Но информации всё равно маловато.

– А вот говорят, будто в Америке бунт случился, это правда? – спросил я, чтобы прощупать, как тут обстоят дела с американской независимостью.

– Нешто, – Митроха снова отвернулся, явно теряя интерес к беседе. – Не наше крестьянское дело. Бояр спрашивайте, они грамотные.

С каждой попыткой начать разговор крестьянин замыкался всё сильнее. То ли он в принципе не любил болтовню, то ли конкретно ко мне – вернее, к Егору – испытывал какую-то неприязнь.

– Митроха, я тебе дорогу где-то перешёл, что ли? – решил я взять быка за рога.

– Чего? – он даже поперхнулся от неожиданности.

– Не разговариваешь почти, отворачиваешься. Я тебе чем не угодил?

– Так это… – крестьянин помялся, а потом внезапно выпалил: – Вы ж, барин, в прошлый раз, как в наших краях были, Сидоровой дочкой на сеновале кувыркались. А потом Кузьму-конюха до полусмерти плёткой отходили, когда он вам про то слово молвил. Я его потом две версты на себе волок, до самой деревни.

Твою мать. Ну, спасибо тебе, Егор Андреевич! Не мог оставить мне тело с более приличной репутацией?

– Послушай, я… – я замялся, не зная, что сказать. Не объяснять же крестьянину про параллельные миры, перемещение сознания и прочую мистику. – Я изменился. Это больше не повторится.

Митроха кинул на меня такой взгляд, в котором читалось всё его недоверие и скепсис:

– Да уж, на меня не кидаетесь, и то хорошо, – и снова отвернулся.

Разговор явно не клеился. Я решил помолчать и насладиться пейзажем, если такое вообще возможно, когда тебя подбрасывает на каждой кочке. Поля сменялись перелесками, иногда встречались деревушки – маленькие, в десяток дворов. Крестьяне при виде нашей телеги низко кланялись, и я кивал в ответ, чувствуя себя при этом самозванцем.

Через какое-то время дорога свернула в лес. Деревья сомкнулись над головой плотным пологом, оставляя лишь узкую полосу голубого неба. Стало прохладнее и темнее. Даже Митроха как будто напрягся, поглядывая по сторонам.

Проехав с полкилометра по лесной дороге, мы упёрлись в поваленное дерево, перегородившее путь. Я быстро осмотрел ствол – не трухлявый, не подгнивший. Срезы ровные. Срублено, не само упало.