Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка (страница 2)
– Ох, грехи наши тяжкие… Вы ж вчера опять в трактире пировали, в карты проигрались вчистую – говорят, чуть не тыщу рублей спустили! А потом квартального надзирателя поколотили, когда тот вас усовестить пытался. Насилу откупились, чтоб под арест не взяли. Батюшка вне себя от гнева!
Я внутренне застонал. Судя по всему, тело, в которое меня занесло неведомой силой, принадлежало редкостному дебилу с талантом находить неприятности.
Мы спустились по широкой лестнице в просторный зал, где за длинным столом уже сидели несколько человек. Во главе стола – представительный мужчина с окладистой седеющей бородой и пронзительным взглядом, способным просверлить насквозь. Рядом – женщина средних лет в строгом тёмном платье, с высокой причёской, затянутой в сетку, будто на приём к императору собралась. По другую сторону – сухощавая старуха с крючковатым носом и недобрым прищуром, напоминающая ведьму из народных сказок.
Все трое уставились на меня, как на приговорённого к казни, ожидающего последнего слова.
– Явился, голубчик, – голос бородатого мужчины звенел от еле сдерживаемого гнева, как натянутая струна. – Изволь сесть, нам предстоит серьёзный разговор. Весьма серьёзный.
Я неловко опустился на стул, чувствуя себя преступником перед судом. В голове царил хаос. Как объяснить этим людям, что я не тот, за кого они меня принимают? Да и поверит ли кто-то в такую дикую историю? Меня сочтут безумцем или, того хуже, одержимым нечистым духом. От последней мысли по спине пробежал холодок – костры инквизиции, возможно, уже не жгли, но смирительные рубашки наверняка существовали.
Но больше всего меня ужасала мысль, что всё это – реальность. Что каким-то невероятным образом моё сознание перенеслось на два столетия назад, в тело молодого дворянина-дебошира. Читал я иногда на самиздате про такое, посмеиваясь над фантазией авторов. И кто теперь смеётся?
– Егор Андреевич, – отец (а это, несомненно, был отец Егора) тяжело вздохнул, словно каждое слово причиняло ему физическую боль, – терпению моему пришёл конец. Вчерашний твой поступок переполнил чашу. Почти тысяча рублей карточного долга за последние три года, бесчисленные попойки, драки, распутство… Ты позоришь наш род, и я не могу более этого терпеть.
– Мы столько лет молились о твоём исправлении, – подхватила женщина (очевидно, мать), прижимая к глазам кружевной платочек, словно собиралась лить слёзы ведрами. – Нанимали лучших учителей, возили за границу…
– И всё впустую, – отрезал отец, ударив ладонью по столу. – Посему я принял решение: ты более не являешься сыном своего рода. Фамилии тебя пока не лишаю. До первой весточки позорной, но надела и всякого содержания считай, что и не было. Бумаги уже готовы.
Я сидел, оглушённый, словно громом. Меня, то есть, Егора только что официально лишили наследства и выгнали из семьи. В двадцать первом веке это было бы просто громкой семейной ссорой и несколькими вспыльчивыми постами в социальных сетях, но в 1807-м…
– Что… что теперь будет? – прохрипел я голосом, который отказывался слушаться.
– Теперь? – отец поджал губы, как будто ему было противно даже говорить со мной. – Теперь ты волен идти на все четыре стороны. Ты уже не ребёнок, чтобы я за тобой надзирал. Хочешь – иди в услужение, хочешь – в монастырь. Мне всё едино.
Я не знал, что сказать. Вся эта ситуация была настолько чудовищно нелепой, что слова застряли в горле, словно рыбья кость.
В этот момент заговорила старуха голосом, скрипучим, как несмазанная дверь:
– Андрей, мальчишка – дурак и повеса, кто ж спорит. Но всё ж тебе не чужой. Я так мыслю – пусть едет в Уваровку. Я ему ту деревню отписала, что мне от дядюшки Прохора досталась. Там и имение имеется. Пущай там сидит, хлеб растит. Может, на свежем-то воздухе да за сохой ходючи, за ум возьмётся.
– Маменька, вы опять его балуете, – сурово произнёс отец, сверкнув глазами. – После всего, что он натворил!
– Не перечь, – старуха стукнула по столу костлявой рукой с такой силой, что зазвенели приборы. – Моё имение – моя воля. Отписала, значит отписала. Деревня, конечно, дрянь – всего-то дворов пятнадцать, да и те едва концы с концами сводят. Изба того хуже – полвека никто не жил, крысы да тля хозяйничают. Но крыша над головой будет, не на большой дороге околеет.
Она повернулась ко мне, прожигая взглядом насквозь:
– Слышал, оболтус? Будешь в Уваровке сидеть, пока не образумишься. Хоть каторжный труд тебя уму-разуму научит, коли университеты не смогли!
Я медленно поднялся из-за стола. В голове мелькнула абсурдная мысль: «Кажется, я только что получил повышение». Я уволился из крупной компании, хлопнув дверью, и тут же стал землевладельцем, пусть и с пятнадцатью дворами.
Мне хотелось истерически рассмеяться, но я каким-то чудом сдержался.
– Благодарю вас… бабушка, – произнёс я неожиданно твёрдым голосом. – Я постараюсь оправдать ваше доверие.
Все трое уставились на меня с таким изумлением, словно я заговорил на китайском. Они явно ожидали буйства, слёз, молений о прощении – чего угодно, но только не спокойной благодарности.
– Экипаж будет готов через час, – отец поднялся, давая понять, что разговор окончен и приговор обжалованию не подлежит. – Прощай, Егор. Дальнейшая твоя судьба – в твоих руках.
«Да уж, – подумал я, направляясь к выходу из столовой. – В моих руках, которые, кстати, даже не мои».
Я ещё не понимал, что ждёт меня в этой новой, чужой жизни. Но одно знал наверняка: если это реальность, а не бред воспалённого сознания после удара головой, то впереди меня ждёт нечто более интересное, чем бесконечные отчёты и корпоративные интриги.
Загадочная Уваровка, в любом случае, звучала куда заманчивее, чем очередная корпоративная летучка. А мои знания из будущего… может, они помогут мне не только выжить, но и преуспеть в этом странном мире начала XIX века. В конце концов, в каждом кризисе скрывается возможность, надо только уметь её разглядеть.
Глава 2
Агафья суетилась вокруг моего гардероба быстро и деловито. Её руки мелькали между сундуком и баулами, аккуратно складывая мой новый-старый гардероб – шёлковые рубахи, несколько кафтанов, штаны, жилеты и прочие атрибуты беспечной жизни юного дворянина, чьё тело я теперь незаконно оккупировал.
– Сюртук берёте, господин Егор? Почитай три года как из Парижа привезли, а надевали только раз, на именины графини Протасовой, – Агафья бережно сложила тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами. – Такая вещь, а пылится!
Рядом угрюмо возился мужик лет сорока – коренастый, с окладистой бородой и мозолистыми руками. Николай, как я узнал, дворовый человек, приставленный помогать с переездом опального барина в его почётную ссылку.
– А книги? – спросил я, осматривая комнату в поисках хоть чего-то полезного для выживания. – У меня должны быть книги.
Николай хмыкнул выразительно, но вслух ничего не сказал. Агафья же всплеснула руками:
– Какие книги, Егорушка? Вы ж их все в трактире позакладывали да в карты проиграли! Только и осталось что Евангелие от матушки да тетрадка с французскими стихами. Весь ваш, с позволения сказать, университет!
Я прикусил губу. Похоже, прежний владелец этого тела был не только игроком и дебоширом, но ещё и редкостным идиотом. Отлично. Просто великолепно. На случай зомби-апокалипсиса я всегда планировал взять с собой тетрадку с французскими стихами.
Что-то внутри меня буквально кричало о том, что мне нужно гораздо больше, чем пара сундуков одежды и Евангелие. Я оглядел комнату в поисках чего-нибудь полезного.
– Николай, а инструменты какие-нибудь можно взять? Топор, пилу, гвозди? – я старался говорить уверенно, как подобает барину, хотя внутри себя чувствовал неловкость.
Мужик тяжело вздохнул и почесал бороду:
– Не велено, господин. Батюшка сказал – только одёжку. А инструмент – это хозяйское добро. – В его глазах промелькнуло что-то вроде жалости. – Да и зачем вам? Вы ж молотка в руках не держали отродясь.
– А оружие? – возник у меня следующий логичный вопрос. – Пистолет или хотя бы охотничий нож?
– Господь с вами! – ахнула Агафья, крестясь быстро-быстро. – После того как вы в прошлом году чуть целую улицу не перестреляли? Батюшка все ваши пистолеты под замок упрятал, а палаш на чердак забросил. Слава богу, что руки у вас кривые, а то б полгорода уже на погосте лежало!
Прекрасно. Меня отправляют в глухомань без инструментов и оружия. Только модный гардероб, Евангелие и тетрадь с французскими стихами.
– Агафья Петровна, – я решил зайти с другой стороны, – а помощник мне полагается? Дядька какой-нибудь? Холоп?
Нянечка аж ахнула, округлив глаза:
– Какой холоп ещё?! Что ты такое говоришь, Егорушка? Срамота какая! Дядька был у тебя, как положено, Федотом звали, да не выдюжил – ушёл. Сказывал, даже каторга спокойнее, чем с тобой день провести. – Она понизила голос до шёпота. – Месяц потом еще заикался, как вспоминал ваши похождения.
И тут меня вдруг осенило. Что-то категорически не сходилось в этой картине. Холопы, бояре… 1807-й год. Из ещё не вытесненной пивом школьной программы я помнил, что Пётр Первый ликвидировал Боярскую думу, заменив её Сенатом, и холопство отменил. Екатерина II модернизировала государственную систему Табелью о рангах.
Бояр не было. Откуда же тогда "сын боярина"?