Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка (страница 5)

– Да уйти всё хочет. Говорит, деревня заглохла совсем. Боярин-то прежний, что Уваровкой владел, помер давно, а новый носу не кажет. Избы гниют, скотина дохнет. Как зима – так думают, переживут аль нет.

– Не твоё это дело, Митька. Ты лучше скажи – у дружков твоих средство передвижения имелось?

– Чего?

– Лошадь, говорю, есть где припрятана у приятелей твоих?

– Да, на поляне, рядом тут.

– Ну вот и славно, – кивнул я, принимая решение. – В общем, так, Митроха, скакать никуда не надо, иди возьми лошадь и потом берёшь гавриков, да и топай себе обратно к батюшке моему. А меня вот Митька проведёт, раз он дорогу знает.

Митроха вернулся быстро и всё вздыхал:

– Лошадка то одна, а груз тяжелый.

Мы с Митькой подошли помочь. Сначала, взялись за тех, кто не мог идти сам. Взвалили их на лошадь, словно мешки с картошкой. Митроха связал им через живот лошади руки и ноги, чтоб не попадали. Двух других, у которых были сломаны кисти он привязал к седлу, достав веревку из телеги. Перекрестился зачем-то, да и отправился в обратный путь.

Я же продолжил расспрос Митьки. Тот, слово за слово, разошёлся – будто плотину прорвало. Начал рассказывать, что стало много разбойников, особенно на дорогах.

– Народу деваться некуда, боярин, – говорил он, жестикулируя так, словно пытался нарисовать в воздухе карту губернии. – Кто с земли бежит, кто из острогов вырывается, кто от рекрутчины хоронится. Вон, намедни к нам в деревню заявились ночью какие-то, всю скотину перерезали. А до этого на Покров целый обоз с купеческим товаром под Озерками перехватили, всех до единого положили. Такая страсть была – люди боялись вёрст на десять вокруг из домов выходить!

– А у нас как – доедем до Уваровки то? – спросил я, мысленно прикидывая что еще может случиться по дороге.

Митька лишь кивнул, отмахнулся рукой и продолжил рассказ:

– Вот недавно – в Волчьем яру – трактирщика-немца всей семьёй вырезали. Даже девчонку малую не пожалели… – перекрестился, зажмурившись, словно видел эту картину перед глазами. – Говорят, беглые каторжники шалят. А по зиме – возле Сухого моста – целый санный поезд разграбили, что из столицы с товаром шёл. Десять человек охраны положили, а товару на три тыщи рублей увели! Купец, сказывают, умом тронулся с горя.

Я слушал, понимая, что мой путь до Уваровки, похоже, не будет лёгкой прогулкой. Митька же, распалившись, перешёл на внешнюю политику:

– А на южных границах, в государстве-то нашем, набеги продолжаются, – говорил он с таким видом, словно сам недавно вернулся с дипломатических переговоров. – Басурмане шалят, людей уводят. Мой двоюродный брат, Фёдор, в третьем годе под Ростовом в кабалу татарскую попал. Насилу выкупили, двести рублей собрали всем миром!

– А в городах что? – спросил я, пытаясь построить в голове картину этого параллельного мира.

– В городах порядки ужесточились, – Митька понизил голос до шёпота, хотя вокруг не было ни души. – Просто так уже не подойдёшь, особливо к казённым зданиям. Если на рожу не вышел – могут документы спросить на проверку. А не дай Бог, найдут чего запретное – секут нещадно! Вон, Кузьму-сапожника из соседнего села забрали в часть за то, что пьяный песни непотребные орал. Так он неделю в каталажке сидел, да ещё потом двадцать плетей получил.

Я решил перейти к более важному вопросу:

– А про государыню нашу Екатерину Алексеевну что слышно? Правда, что болеет?

Митька понизил голос, словно опасаясь, что его услышат шпионы, спрятавшиеся за каждым деревом:

– Истинная правда, боярин! Ноги у неё отниматься стали, – он сделал страшные глаза. – Но… – тут голос его упал до шёпота, – последние полтора десятка лет у неё появился новый лекарь. Мудрёный такой, сказывают, не нашенский. И лечит не как все прочие – ни пиявок, ни кровопусканий, а какими-то зельями да притирками заморскими. Поговаривают, что он то ли чернокнижник, то ли масон какой…

– Масон? Что ты такое несёшь? – удивился я.

– Дак не я это, боярин! Люди сказывают, – заторопился Митька. – Болтают, что с тех пор, как этот лекарь матушку-царицу взял в оборот, стала она после хворей быстрее оправляться.

– Что ещё знаешь? Что в мире творится?

– Дык это… В Польше волнения были, – Митька почесал затылок. – Бунтовали поляки-то. Говорят, что к нам собирались идти, но казаки наши их шибко потрепали – три тыщи одних убитых! Так, сказывают, по тракту кровь текла, пока дожди не пошли видно было. А Суворов-то наш, Александр Васильич, так разъярился, что велел всех пленных пороть, а предводителей на колы сажать. То давно уже было, но с тех пор поляки тихие стали, как мыши.

– А что с престолонаследником нашим? С Павлом Петровичем?

– Он сейчас самый первый помощник Екатерины Великой, – тут голос Митьки стал особенно серьёзным. – Она хворает крепко, и часть власти перешла в его руки. Он войском занимается, казной ведает. И что сказать – жёсткий он, Павел-то Петрович! Многих бояр, что при матушке-царице в фаворе были, разогнал. А кой-кого и под суд отдал за казнокрадство. Готовится, как говорят, к возможной войне с французами.

– С французами? – удивился я. – Почему?

– А Бог его знает, боярин! Я ж тёмный человек, почти не грамотный. Только болтают, что у них там революция случилась – царя своего сбросили. А теперь и до нас добраться хотят, чтоб и наши бояре того… без голов остались.

Я внимательно вслушивался в рассказ Митьки, пытаясь составить в голове картину. Ход истории здесь явно сильно отличался от того, что я знал из учебников.

– Вы, стало быть, в Уваровку направляетесь? – переспросил Митька, заметив, что я задумался. – Дорогу-то я знаю, провожу, тут можете быть уверены.

Я кивнул, осматривая поваленное дерево. Ситуация с разбойниками могла закончиться куда хуже, но теперь у меня появился неожиданный проводник. И, похоже, источник бесценной информации об этом чудном мире, в который меня занесла судьба.

– Ладно, Митька, рули к Уваровке, поговорить и в дороге можно. А там, глядишь, и до Уваровки моей доберёмся.

Митя со знанием дела обошел телегу, поправил завязки на упряжке лошади. Оглядевшись, я указал на брошенные вилы и дубинки душегубов. Митька кивнул и принялся укладывать их в телегу – в хозяйстве пригодятся. Уложив так, чтоб не мешали в дороге, и мы тронулись в путь.

Глава 4

По дороге я продолжил расспрашивать Митьку:

– А вот откуда ж ты всё про это знаешь-то, скажи мне на милость? Как-то для крепостного, да ещё и такого молодого, слишком познавательно ты говоришь. Буковки складываешь, про стражу размышляешь…

Митька шмыгнул носом и, видя, что я настроен благодушно, осторожно продолжил.

– Так, батюшка Николай из Спасского научил, – сказал он, поглядывая на меня исподлобья, будто опасаясь, что я вот-вот переменюсь в лице и прикажу высечь его за одну только грамотность. – Он в соседнюю деревню каждую осень приезжает, и на неделю или две остаётся. В избе у старосты садится, книги разные с крестами на обложке достаёт.

Парнишка вдруг слегка оживился, тень улыбки мелькнула на его губах.

– А мы, пацаны, с гороховой лепёшкой к нему и слетались, как комары на огонь. Ну, он даже не священник был, а так, дичок, как он говорил, но буквы знал.

– Дьячок, – машинально поправил я, пытаясь представить эту картину: деревенские мальчишки, сгрудившиеся вокруг церковнослужителя, который учит их читать в обмен на гороховые лепёшки.

– Ага, дьячок, – закивал Митька. – Говорил: «Читайте, свет в голове зажжётся». А мы смеялись – какой такой свет, если он у Фомы-то не зажёгся? Он и читать умел и считал в уме, а в сенях всегда об угол бился в темноте.

Я прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Было что-то удивительно трогательное в этой наивной логике: если чтение зажигает внутренний свет, почему же грамотный человек не видит темноте?

– Но батюшка всё-таки был упрямый, – продолжал парень, уже смелее. – Заставлял нас по складам бубнить. И цифры на дощечках углём писал, нас учил. Один раз даже газету привёз, «Санкт-Петербургские ведомости» называлась. Ветхая, правда. А там про войну с турками было написано, про бунты где-то на Урале.

Я резко подался вперёд, заинтересовавшись. Вот оно! Информация из первых рук об этом альтернативном мире.

– И что там писали про бунты? – спросил я как можно безразличнее.

Митька наморщил лоб, вспоминая.

– Ну, что царские войска разбили басурманов на Яике… то есть на Урале, значит. И атамана ихнего казнили – Петру… Пучов… не упомню фамилию.

«Пугачёв?» – хотел было подсказать я, но вовремя прикусил язык. А вдруг это был совсем другой бунтовщик? В этой реальности даже Екатерина II дожила до 1807 года. Кто знает, какие ещё сюрпризы история здесь преподнесла?

– Мы когда читали газету, я даже как-то спросил: «А правда, батюшка, что царица – немка?» – Митька нервно глотнул. – Он аж побледнел и зашипел: «Молчи, говорит, дурак!» Но потом, спустя время, втихаря объяснил, мол, Екатерина Алексеевна – мать земли русской, а прочее – всё это брехня бунтовщиков да подстрекателей.

Я задумчиво потёр подбородок. Сведения, которые давал мне Митька, были бесценны для понимания этого мира. Да и выглядел он толковым малым, не чета этим лесным душегубам.

– Продолжай, Митька. Что ещё дьячок рассказывал?

Парень, приободрённый моим интересом, продолжил:

– Вот от него я и про французов узнал, и про поляков. Говорил, там у них народ королей на плаху тащит, а у нас тихо. – Митька улыбнулся. – А ещё я любил в щель в заборе подслушивать, когда сборщик подати приезжал от боярина да со старостой и мужиками разговаривал. Про налоги, про рекрутов, про то, что в мире творится. Вот в голове оно и складывалось. Вот и знаю кое-что.