Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 5 (страница 12)

— Об этом только рассказывали, но всегда исход летальный, — ответил он с сожалением. — Во Франции, ранее, Амбруаз Паре практиковал, но на живых плохо всё с этой операцией.

Я кивнул, скрывая разочарование. Что ж, этого следовало ожидать. Кесарево сечение стало относительно безопасным только во второй половине XIX века, с появлением асептики и анестезии. Но даже без этого навыка Ричард всё равно был ценнейшей находкой.

Маша внимательно слушала наш разговор, хотя понимала лишь то, что я переводил. Она догадалась, что речь идёт о медицине, и в её глазах появилось беспокойство — она знала, как я переживаю за предстоящие роды.

Тогда я задал Ричарду вопрос, который меня больше всего волновал:

— Останешься ли ты у меня до следующего лета?

Ричард задумался, отпил ещё отвара и затем кивнул:

— Почему бы и нет? Как раз языку обучусь. А ещё… — он замялся, словно не решаясь сказать что-то.

— Что ещё? — подтолкнул я его.

— В Англию мне возвращаться пока нельзя, — признался он. — Там сейчас… сложно. Религиозные распри, политические интриги. А здесь тихо, спокойно.

Я понимающе кивнул. Точно, XIХ век в Англии — время серьёзных потрясений. Промышленная революция… Неудивительно, что Ричард не спешил возвращаться.

— Тут я смогу быть полезным, — уверенно ответил Ричард. — Я хороший врач, многому обучен.

— Моей жене, — я кивнул на Машу, которая с интересом следила за нашим разговором, — в конце апреля-начале мая рожать. Повитуха то у нас есть, но я в город-то ездил, чтоб лекаря найти — всё же хочется быть уверенным, что всё будет хорошо при родах.

Лицо Ричарда просветлело — он понял, почему я так заинтересовался его медицинскими навыками.

— О, за это не волнуйтесь! — воскликнул он с уверенностью. — Я смогу наблюдать и за беременностью, и роды принять правильно. В Лондоне я практиковал в клинике династии доктора Харви, который изучал кровообращение. Знаю много нового, чего здешние лекари ещё не применяют.

Это была отличная новость. Уильям Харви — один из величайших медиков семнадцатого века, открывший кровообращение. Если Ричард практиковался в его клинике, значит, он действительно получил лучшее медицинское образование, доступное в XIХ веке.

— Значит, по рукам, — сказал я, протягивая ладонь.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя наш договор. У меня словно гора с плеч свалилась — теперь я мог быть спокоен за Машу и нашего будущего ребёнка. Хотя бы отчасти.

Маша, заметив моё облегчение, положила руку мне на плечо:

— О чём вы договорились? — спросила она.

Я повернулся к ней, не в силах скрыть радость:

— Ричард — врач, Машенька. Настоящий доктор, с европейским образованием. Он останется с нами и будет наблюдать за твоей беременностью, а когда придёт время — примет роды.

Глаза Маши расширились от удивления, а потом в них появилось то же облегчение, что испытывал и я.

— Правда? — прошептала она, переводя взгляд с меня на англичанина. — Он правда поможет?

Я кивнул и перевёл её вопрос Ричарду. Тот улыбнулся и ответил по-русски, медленно, с сильным акцентом, но довольно понятно:

— Да, госпожа. Я помогать. Всё быть хорошо.

Машенька просияла и неожиданно для всех нас, включая себя, расплакалась. Это были слёзы облегчения — я знал, что она, несмотря на внешнее спокойствие, тоже очень переживала о предстоящих родах.

Я обнял её, успокаивая, а Ричард тактично отвёл взгляд, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовала фарфоровая чашка.

— Всё будет хорошо, солнце моё, — прошептал я Маше. — Теперь всё будет хорошо.

И впервые за долгое время я действительно верил в то, что говорил.

Вечер продолжался. Мы ещё долго беседовали с Ричардом, и я узнал много интересного о медицине его времени, о Лондоне, о войне с французами. Маша, хоть и не понимала большую часть разговора, внимательно слушала, иногда прося меня перевести в те моменты, когда по мне было видно, что англичанин рассказывает что-то интересное.

Когда за окнами стемнело окончательно, я проводил Ричарда до дома Фомы, где ему приготовили комнату. По пути я показал ему двор, хозяйственные постройки, рассказал о нашем быте.

— Завтра покажу тебе всю Уваровку, — пообещал я. — А пока отдыхай с дороги.

Ричард поблагодарил за гостеприимство и скрылся за дверью. А я вернулся в дом, где меня ждала Маша, полная вопросов о нашем необычном госте.

Впереди было ещё много всего. Но главное уже свершилось — у нас появился свой врач, и теперь предстоящие роды Маши не казались такими страшными.

Глава 7

Утром проснулся как будто бы весь побитый. Спину ломило, пятая точка аж прикоснуться не мог и сесть. Каждая мышца напоминала о себе тупой болью, а каждое движение давалось с трудом. Даже простое переворачивание с боку на бок вызывало глухой стон. Солнечные лучи уже вовсю лились через окно, освещая просторную горницу, нагревая воздух и создавая уютный полумрак в дальних углах комнаты.

— Что ж такое-то, Машка, ты чё меня всю ночь пинала? — спросил я, с трудом приподнимаясь на локтях и морщась от боли в пояснице.

Она улыбнулась, сидя на краю кровати уже полностью одетая, с аккуратно заплетенной косой. Глаза её лучились теплом и лёгкой усмешкой. Руки заботливо поправляли одеяло, которое сползло с меня во время сна.

— Нет, Егорушка, это ты после дня… — она задумалась, считая, — двух дней, двух дней скачки в город да обратно. Вот у тебя с непривычки и болит всё.

Я потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна, и вдруг осознал, что она права. В город то мы в этот раз ездили верхом и туда и обратно, а дорога неблизкая.

— Как-то упустил я этот момент со всей суетой, — признался я, пытаясь сесть, морщась от боли.

Машка, заметив мои мучения, подложила мне под спину подушку, заботливо расправив её.

— Да, солнце, ты права, — ответил я, с благодарностью взглянув на неё. — Ну что, пойдём позавтракаем?

— Пойдём, Егорушка. Анфиса уже приготовила, стоит, стынет, — ответила Машка, помогая мне встать.

Я охнул от боли, но всё-таки поднялся на ноги. Сделал несколько осторожных шагов, разминая затёкшие мышцы. С каждым движением становилось немного легче.

— Что же это мы так заспали? — спросил я, натягивая рубаху.

— Ты так сладко спал, — улыбнулась Машка, подавая мне штаны. — Не хотела тебя будить, Егорушка.

Её голос был нежным, а в глазах читалась такая забота, что сердце моё невольно дрогнуло. Я улыбнулся Машеньке, приобнял её, вдыхая родной запах, и мы пошли завтракать. В горнице уже был накрыт стол: каша гречневая с маслом, свежий хлеб, парное молоко. Всё просто, но сытно и вкусно. Анфиса, хлопотала у печи, что-то помешивая в горшке.

— Доброе утро, Егор Андреевич, Мария Фоминична, — поклонилась она, увидев нас. — Садитесь кушать, пока не остыло.

Мы уселись за стол, и я с жадностью набросился на еду. После крепкого сна аппетит был отменный. Машка смотрела на меня с улыбкой, подкладывая хлеба и подливая молока в кружку.

Позавтракав, я вышел во двор, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы. Вокруг уже кипела работа: кто-то колол дрова, кто-то носил воду, кто-то чинил забор. Деревня жила своей обычной жизнью.

Тут, смотрю, Фома бежит, видать, увидел меня, что я вышел.

— Егор Андреевич, что с англичанином делать? — сходу выпалил он, едва переводя дух.

— Так веди сюда, — ответил я. — Обещал же я ему Уваровку показать.

Фома кивнул и развернувшись, пошел обратно. А я остался стоять, наслаждаясь утренней прохладой и размышляя, как лучше провести экскурсию для иностранца. Что ему показать? Чем удивить?

Через пару минут Фома вернулся, ведя за собой Ричарда.

— Спасибо, Фома, — поблагодарил я его, и тот откланявшись отправился по своим делам.

Я же поздоровался с Ричардом, протягивая руку:

— Good morning, Richard! Did you sleep well? — приветствовал я его на английском.

— Good morning, Yegor! — ответил он, пожимая мою руку. — Yes, thank you, I slept very well. Your hospitality is most appreciated.

Его акцент был типично британским — чёткий, немного надменный, но слова звучали искренне. Он действительно был рад встрече и, похоже, с нетерпением ждал знакомства с русской деревней.

— Ну что, пойдём, покажу тебе, как живут в глубинке России, — предложил я, переходя на русский и сразу переводя фразу на английский.

Ричард кивнул и сказал, что кое-что уже увидел. Он прогуливался рано утром, осматривая окрестности, и успел составить первое впечатление.

— Это, конечно, отличается от Англии, — заметил он, оглядываясь вокруг, — да, тем более от столицы, но, по крайней мере, всё чисто и уютно.

Я, вспомнив рассказы с уроков истории, где учитель описывал, как живёт Европа, что там ночные горшки выливали прямо из окон, да мылись раз в год, лишь хмыкнул на его замечание. Лондон XIХ века вряд ли мог похвастаться особой чистотой. Скорее наоборот — тесные улочки, антисанитария, отсутствие канализации.