Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (страница 5)

— У нас нет времени на бурелом, Иван Петрович. Пруссаки уже наверняка подписали договор с Наполеоном. Австрийцы готовят корпуса. А у меня… у меня есть только чертежи и груда лопнувшего металла в двух тысячах верст отсюда.

— Будет металл, — уверенно сказал старик. — Теперь будет. Вы им дали рецепт. А уральский мастер — он хоть и суеверен, но упрям. Если ему показать, как надо — он горы свернет.

Он взял со стола наш макет затвора, щелкнул им. Звук был сухой, хищный.

— Главное, что «шпингалет» работает. А трубу к нему мы приладим. Обязательно приладим. Хоть из-под земли достанем.

Я посмотрел на макет. Потом в темное окно, за которым лежал бесконечный тракт на Восток. Тракт, который сейчас казался мне длиннее, чем путь до Луны.

— Надеюсь, вы правы, Иван Петрович. Мы платим за прогресс самой дорогой валютой — временем. И кошелек почти пуст. Остается надеяться только на выносливость лошадей и смекалку уральских мужиков.

Ожидание убивало хуже пули.

Письмо с термодинамическими инструкциями ушло на Урал, но время, этот проклятый невосполнимый ресурс, утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Каждый день простоя приближал Великую Армию к Неману, а у нас вместо винтовок были только красивые чертежи и мои нервы, натянутые до звона.

Иван Петрович Кулибин, запертый в четырех стенах заводского кабинета, начинал звереть. Его деятельная натура, привыкшая творить чудеса здесь и сейчас, не выносила бумажной волокиты. Он ходил из угла в угол, как тигр в клетке, ворчал на качество тульского чая, ругал погоду и с тоской поглядывал на макет затвора.

— Это невыносимо, Егор Андреевич! — в который раз взрывался он, швыряя циркуль на стол. — Мы сидим и ждем у моря погоды! Сталь, видите ли, треснула! А может, она и не нужна вовсе? Может, наша бронза сдюжит? Отливали же при Петре царь-пушки!

— Бронза потечет, — устало повторял я. — Пироксилин — это не дымный порох. Это удар молотом изнутри.

— Слова! — фыркал старик. — Теория! А инженер должен верить глазам и вашему штангенциркулю. Вы меня пугаете своим «белым мылом», а я, может, не верю! Может, он слабее, чем вы малюете?

В какой-то момент я понял: он прав. Не в том, что бронза выдержит, а в том, что сидеть нельзя. Нам нужны были данные. Нам нужно было показать Кулибину — и, что греха таить, самому себе — реальную мощь того джинна, которого мы выпустили из бутылки в Подольске.

— Хорошо, — сказал я, резко вставая. — Хотите практики, Иван Петрович? Будет вам практика. Собирайтесь. Едем на полигон.

— Стрелять? — глаза механика загорелись хищным блеском. — Из чего?

— Из того, что не жалко.

Полигон за заводом представлял собой унылое поле, изрытое воронками и заросшее прошлогодним бурьяном. С трех сторон его окружал густой сосновый бор, с четвертой — земляной вал, за которым обычно прятались наблюдатели.

Грязь здесь была знатная — жирная, липкая тульская глина, которая с чмоканьем засасывала сапоги по щиколотку. Но Ивану Петровичу было плевать на грязь. Он семенил рядом со мной, прижимая к груди блокнот, и с любопытством поглядывал на телегу, которая тащила наше «жертвенное орудие».

Мы взяли старый трехфунтовый единорог — легкую гаубицу екатерининских времен. Ствол у нее был бронзовый, добротный, но для наших целей явно хлипкий. Поэтому я приказал кузнецам обковать казенную часть тремя толстыми железными обручами. Выглядело это сооружение уродливо — словно пушке наложили корсет, — но должно было дать хоть какой-то запас прочности.

— Укрепляли? — Кулибин постучал костяшками пальцев по железному обручу. — Разумно. Но грубо. Надо было в горячую сажать.

— В горячую и сажали, — буркнул я. — Захар, тащи заряд. Только нежно, словно это хрустальная ваза с императорского стола.

Мой верный телохранитель вынес из кареты небольшой деревянный ящик, обитый изнутри войлоком.

Когда я открыл крышку, Кулибин разочарованно протянул:

— И это всё?

Внутри лежал полотняный картуз. Маленький. В три раза меньше стандартного заряда черного пороха для такого калибра.

— Это вата, Егор Андреевич, — съязвил механик. — Вы собрались чистить пушке уши? Где ярость? Где мощь грома?

— Сила не в объеме, Иван Петрович, а в скорости горения, — я осторожно взял картуз. — Это — всего треть от расчетного заряда. Треть! И я молю Бога, чтобы нас не разорвало даже от этой щепотки.

Мы загнали «единорог» на позицию, наведя его в сторону дальнего леса. Я лично проверил, как заряд вошел в канал ствола. Потом закатили ядро — обычную чугунную болванку.

Иван Дмитриевич, который увязался с нами («любопытство сгубило кошку, но спасло сыщика», как он любил говорить), стоял чуть поодаль, в наброшенной на плечи шинели, и хмуро оглядывал нашу самодеятельность.

— Вы уверены, полковник, что это безопасно? — спросил он, когда я вставил длинный фитиль в запальное отверстие.

— Нет, не уверен, — честно ответил я. — Поэтому все — в укрытие. Быстро! Никаких голов над бруствером!

Мы скатились в траншею. Грязь тут же облепила колени, но сейчас было не до чистоплотности.

Кулибин возился рядом, пытаясь пристроить на краю окопа какую-то хитрую систему зеркал, чтобы наблюдать за выстрелом, не подставляя лоб.

— Иван Петрович, вниз! — я дернул его за фалду кафтана.

— Погодите! Угол возвышения… Я должен видеть откат! — сопротивлялся он.

— Вы увидите его на том свете, если не пригнетесь! — рявкнул я. — Захар, поджигай!

Захар, перекрестившись, поднес тлеющий фитиль к запалу и кубарем скатился к нам в яму.

Шипение бикфордова шнура (еще одно новшество, которое мы внедрили, заменив пороховые дорожки) казалось неестественно громким в тишине весеннего леса.

Секунда. Две. Три.

Я сжался, зажимая уши руками и открывая рот, чтобы уравнять давление. Кулибин рядом что-то бормотал, не сводя глаз с кромки бруствера.

И тут мир треснул.

Это не было похоже на выстрел из пушки. Привычное «Бу-у-ум!» черного пороха — это низкий, раскатистый, гулкий звук.

Здесь же раздался сухой, резкий, чудовищный треск.

КР-Р-РАК!

Словно великан переломил о колено вековой дуб, только звук был усилен в сотню раз.

Земля под нами дрогнула. Не качнулась, а именно вздрогнула, как от удара кувалдой. Сверху на нас посыпались комья глины и прошлогодняя хвоя.

Уши заложило мгновенно. В голове зазвенел тонкий, противный комар.

Я поднял голову, стряхивая землю с фуражки. Живы?

Иван Дмитриевич, бледный, отряхивал шинель. Кулибин, потерявший шапку, сидел на дне траншеи с совершенно ошалевшим видом, хлопая глазами.

— Господи Иисусе… — прошептал Захар.

Там, где секунду назад стоял бронзовый «единорог», теперь клубился желтоватый, быстро тающий дым. В воздухе пахло не привычной серной гарью, а чем-то кислым, резким — азотом.

Мы выбрались из траншеи.

Зрелище было апокалиптическим.

Пушки не было.

Точнее, ствол — вернее, то, что от него осталось — валялся метрах в десяти впереди, искореженный, словно свернутый в трубочку лист бумаги.

А вот казенная часть…

Её просто аннигилировало.

Толстая бронза, усиленная моими железными обручами, разлетелась вдребезги. Те самые обручи, на которые я возлагал надежды, лопнули, как гнилые нитки, и превратились в смертоносную шрапнель.

Лафет был расщеплен в спички. Колеса сорвало с осей и отбросило в стороны.

— Матерь Божья… — прохрипел Иван Дмитриевич, подходя к воронке на месте лафета. — Это… это малая навеска?

Но меня поразило не это.

— Смотрите! — крикнул я, указывая на лес.

Метрах в тридцати от нас, на опушке леса, стояла вековая корабельная сосна. Могучее, гордое дерево в два обхвата.

Вернее, стояла нижняя её часть.

Верхняя половина кроны лежала на земле, метрах в пяти от комля.