Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (страница 11)

Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.

— Ну все, герой, — я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. — Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.

— Ты снова уйдешь? — в голосе Маши не было упрека, только грусть.

— Не сегодня, — я встал, передавая ей сонного Сашку. — Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.

Маша кивнула, прижимая сына к себе.

— Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.

Она не знала, какой ценой. И слава богу.

Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.

Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.

Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.

Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.

Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.

Наконец-то.

Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.

Обоз.

Это даже обозом назвать было сложно. Скорее — военная операция по перемещению государственной казны.

Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.

Следом за мной, громыхая сапогами, выбежал Кулибин. В одной жилетке, с лупой на лбу, он напоминал безумного гнома, почуявшего запах золота.

— Довезли? — хрипло спросил он, вглядываясь в пыльные силуэты всадников.

— Сейчас узнаем, Иван Петрович. Сейчас узнаем.

Глава 5

Мы спустились во двор. Казаки спешивались, хмуро оглядываясь по сторонам. Старший урядник, огромный детина с перевязанной грязной тряпицей головой, спрыгнул с передней телеги и, прихрамывая, подошел к нам.

— Егор Андреевич? — спросил он, щурясь от солнца.

— Я.

— Принимайте груз, барин. — Он сплюнул дорожную пыль. — Барон Строганов велел головой отвечать. Три засады по дороге. Двоих моих положили под Казанью. Но довезли.

У меня похолодело внутри. Три засады?

— Где она? — спросил я.

Урядник кивнул на центральную телегу. Она была особая — на рессорах, усиленная, с широкими колесами, чтобы не вязла.

Мы с Кулибиным подошли к ней, как к алтарю.

В ней лежал длинный, бесформенный кокон. Войлок. Толстый, серый, грубый войлок, перетянутый сыромятными ремнями. Сверху — промасленная дерюга. Выглядело это так, словно они везли мумию фараона, а не кусок железа.

— Разгружайте! — гаркнул я заводским. — Осторожно! Как хрусталь! Если уроните — лично расстреляю перед строем!

Рабочие, почуяв в моем голосе стальные нотки, засуетились. Подкатили кран-балку. Завели стропы.

Кокон был тяжелым. Пудов пять, не меньше. Когда его аккуратно опустили на козлы, подготовленные прямо посреди цеха, вокруг собралась тишина. Смолкли молоты в кузне, стихли разговоры. Все понимали: приехало что-то важное.

— Нож, — протянул руку Кулибин.

Федор подал ему остро заточенный сапожный нож.

Старик резал ремни с хирургической точностью. Слой за слоем. Сначала дерюга, пахнущая дегтем. Потом грубый внешний войлок, пропитанный дорожной пылью. Потом чистый, мягкий белый войлок. И, наконец, промасленная ветошь.

Когда упал последний лоскут, я невольно задержал дыхание.

Она лежала перед нами. Темно-серая, матовая, шершавая от литейной корки, но с каким-то внутренним, хищным блеском.

Заготовка ствола.

Цилиндрическая болванка длиной почти в два метра. Толстая в казенной части, сужающаяся к дулу. Она была еще грубой, необработанной, но в ней уже чувствовалась порода. Это был не пористый чугун, не мягкая бронза. Это была сталь. Та самая, тигельная, рожденная в муках и долгих переписках.

Кулибин медленно обошел вокруг козел. Он не касался металла руками. Он смотрел. Он искал трещины. Те самые предательские волосяные линии, которые убили первую партию.

— На вид чистая, — пробормотал он, склоняясь почти вплотную. — Усадочных раковин нет. Поверхность ровная… Строгановские мастера не зря хлеб едят. Опоку грели на совесть, остывала долго.

— Вид обманчив, Иван Петрович, — сказал я, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. — Что внутри? Каверна? Пузырь? Мы не увидим глазами.

— Глазами — нет, — согласился механик.

Он полез в карман жилетки и достал оттуда маленький, изящный молоточек с длинной ручкой. Серебряный. Или посеребренный — я не знал точно, но этот инструмент он берег пуще глаза.

— Ну, голубушка, — прошептал Кулибин, занося руку. — Поговори со мной. Не соври.

В цеху стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Захар, стоявший у дверей, даже дышать перестал.

Иван Петрович ударил.

Легко. Почти нежно. По самой толстой части, там, где должен быть казенник.

Дзи-и-и-и-инь…

Звук поплыл по цеху.

Это был не стук. Не лязг. Не глухой удар, которым отзывается чугун.

Это была нота. Высокая, чистая, протяжная нота, похожая на пение колокола в морозное утро. Звук вибрировал, затухая медленно, неохотно, волнами расходясь от металла.

Кулибин замер, прислушиваясь, словно дирижер, ловящий эхо в соборе.

Он ударил еще раз. Посередине.

Дзи-и-и-и-инь…

Тон чуть изменился, стал выше, но остался таким же чистым. Никакого дребезжания. Никакой хрипотцы, которая выдала бы скрытую трещину или пустоту.

Третий удар — у дульного среза.

Дзинь!

Коротко, звонко, задорно.

Иван Петрович опустил молоточек. Он стоял к нам спиной, и я видел, как расслабляются его напряженные плечи. Он медленно повернулся. Его глаза за стеклами очков сияли.

— Поет, — сказал он тихо, и в голосе его было столько нежности, сколько не каждому внуку достается. — Чисто поет, шельма! Монолит! Ни единой каверны, Егор Андреевич! Структура плотная, как базальт. Это не сталь, это…

Он погладил шершавый бок заготовки.

— Царь-дудка. Истинная Царь-дудка.

У меня вырвался вздох облегчения, больше похожий на стон. Получилось. Строганов справился. Технология сработала. Мы не потратили месяцы впустую.