Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 39)

— Государство заплатит, — твёрдо, не допуская возражений, отрезал он, и в голосе не осталось и тени сомнения. — Казна выделит средства. Я лично поеду к императрице Екатерине Алексеевне, представлю ваше изобретение, объясню его стратегическое значение. Я пойду к военному министру, к канцлеру. Они поймут важность. Если кто-то будет сомневаться или тормозить — я заставлю их понять. Если не хватит аргументов — привезу их сюда, покажу работающую систему собственными глазами, как только что видел сам.

Он начал энергично ходить по кабинету, уже мысленно выстраивая план действий, и я видел, что мысль его работает на полную мощность:

— Первая линия — экспериментальная, пилотная — от Тулы до первопрестольной Москвы. Это позволит напрямую, без посредников связать наш оружейный завод, производящий штуцеры и военное снаряжение, с центральным московским арсеналом, с военным министерством. Передавать заказы, координировать поставки, отчитываться о выполнении. Если опыт будет успешным, а я не сомневаюсь в этом — тянем дальше, уже с полным финансированием. В Петербург, к императорскому двору. На запад — к Смоленску, к границе с Польшей. На юг — к Киеву, где расположена вторая армия. Сеть. Паутина связи, опутывающая всю империю и стягивающаяся к центру — к трону.

Он остановился передо мной, и лицо его было решительным, непреклонным:

— Ваша новая изоляция провода, этот… как вы его назвали? Резиноид? Она действительно надёжна, выдержит российский климат — морозы, ливни, снегопады?

— Мы варили медный провод в кипящем льняном масле с порошком малахита — окиси меди, которая служит катализатором, — терпеливо объяснил я, рад возможности говорить о технических деталях. — В результате химической реакции полимеризации получается плотное, водонепроницаемое покрытие, похожее по свойствам на натуральный каучук, но намного дешевле и доступнее. Мы проводили испытания — погружали провод в воду на сутки, замораживали в болоте, гнули, скручивали. Изоляция держится отлично, не трескается от холода, не размягчается от жары, воду не пропускает совершенно. И главное — её можно производить здесь, в России, из доступного сырья. Льняное масло делают на любой маслобойне, малахит добывают на Урале тоннами для иконописцев и ювелиров.

— Превосходно, — кивнул Иван Дмитриевич. — Значит, нет зависимости от иностранных поставок, от капризов заморских купцов.

Он направился к двери, явно собираясь немедленно приступить к реализации возникшего плана, но у самого порога задержался, оглянулся, и на лице его мелькнуло выражение, которое я не сразу смог определить — смесь уважения, восхищения и чего-то ещё, похожего на суеверный страх перед непонятным, непостижимым:

— Быстрее самого быстрого скакуна… Быстрее голубиной почты… Невероятно, непостижимо. — Он покачал головой, словно всё ещё не до конца веря в реальность увиденного. — Мы опередим само время, Егор Андреевич. Мы научимся управлять временем, заставим его работать на Россию, на нашу победу. И это ваша заслуга. Ваш гений. А теперь я побежал на завод — все же проверю что получили сообщение с той стороны, с вашего позволения.

Дверь за ним мягко закрылась, и я остался один в кабинете, медленно опускаясь обратно в кресло. Усталость навалилась разом — не физическая, а эмоциональная, от пережитого напряжения, от осознания масштаба того, что мы запустили в мир.

Я подошёл к окну, распахнул его настежь, вдыхая прохладный вечерний воздух с запахом весенней зелени, влажной земли и далёкого дыма из труб. Город медленно погружался в вечернюю дремоту, зажигались первые огни в окнах, слышались звуки закрывающихся лавок, голоса людей, торопящихся домой, загорались первые фонари с моими лампами.

Где-то там, в этом мирном вечернем городе, невидимая глазу, тянулась наша линия — тонкая медная нить, связавшая мой кабинет с заводом, соединившая два пункта пространства потоком электричества. Первый, робкий шаг. Скоро эта нить протянется до Москвы. До Петербурга. А там — дальше, до самых границ огромной империи.

Наполеон Бонапарт, где бы ты сейчас ни находился, подумал я, глядя на закат, ты ещё не знаешь, не догадываешься, с чем тебе придётся столкнуться. Ты собираешь свою Великую армию, тренируешь солдат, плавишь пушки, копишь порох и провиант. Но у нас теперь есть нечто, чего нет и не будет у тебя ещё десятилетия. Мгновенная связь. Информация, бегущая быстрее ветра. Глаза и уши, видящие и слышащие одновременно на расстоянии в сотни вёрст.

Маша тихо вошла в кабинет, неся на руках сонного, Сашку, который сладко посапывал, уткнувшись личиком ей в плечо:

— Егор, что случилось? — спросила она обеспокоенно, видя моё задумчивое лицо. — Иван Дмитриевич выбежал из дома как ошпаренный… Всё хорошо?

Я обернулся, обнял их обоих одной рукой, прижимая к себе своих самых дорогих людей:

— Всё отлично, Машенька. Даже лучше, чем я мог надеяться.

Она прижалась ко мне крепче, и мы стояли так у окна, молча глядя на засыпающий город, пока сумерки окончательно не сгустились, превратив день в ночь.

Следующие недели превратились в бешеный, изматывающий водоворот непрерывной работы, когда день сливался с ночью, а один проект громоздился на другой. Я метался между десятком разных мест, пытаясь контролировать каждый аспект нескольких параллельных проектов одновременно, решать бесконечный поток проблем, которые возникали ежедневно, а порой и ежечасно.

Иван Дмитриевич не стал тянуть время. Через три дня после нашей встречи он уже мчался в Петербург в своей дорожной карете, везя с собой толстую папку технической документации, которую Николай Фёдоров составлял две бессонные ночи подряд, и несколько писем с моими печатями — к влиятельным людям при дворе, знакомства с которыми я успел завести за время своей деятельности.

А я тем временем развернул активную подготовку к масштабному строительству. На заводе срочно организовали отдельный цех для производства всего необходимого для организации телеграфа. Иван Рогов с неутомимыми братьями Ивановыми наладили что-то вроде примитивного конвейера — разделили сложный процесс сборки на простые операции, каждую из которых выполняли отдельная группа мастеров, специализирующийся только на ней.

Один вытачивал деревянные основания для ключей — всегда одинаковые, по единому шаблону. Другой гнул и паял латунные контакты — опять же стандартизированные. Третий наматывал обмотки электромагнитов — строго определённое количество витков медной проволоки на железный сердечник. Четвёртый собирал всё воедино, проверял работоспособность.

Результат превзошёл ожидания — каждый день из цеха выходило по пять-шесть комплектов готовых передатчиков и приёмников. Не космические цифры по современным меркам, но для ручного производства начала девятнадцатого века — настоящий прорыв в производительности.

Качество держали строго, не допуская халтуры. Каждый готовый аппарат проходил обязательные испытания на специальном стенде, где его подключали к короткой тестовой линии и прогоняли несколько сотен циклов включения-выключения, передавая тестовые сообщения. Любая неисправность, любой сбой — и аппарат отправлялся обратно в цех на доработку или полную переделку. Я не хотел, чтобы где-нибудь на промежуточной станции в критический момент отказал плохо собранный приёмник из-за чьей-то халатности или спешки.

Производство медного провода стало настоящим узким местом, бутылочным горлышком всего проекта. Вытягивать медь в тонкую, ровную проволоку нужного диаметра — процесс трудоёмкий, требующий опыта и терпения. Толстый медный слиток нужно было раскатать в лист, нарезать полосами, затем протягивать через ряд постепенно уменьшающихся калибровочных отверстий волочильного стана, постоянно отжигая металл в печи, чтобы он не становился слишком хрупким от наклёпа.

Я организовал дополнительный специализированный цех только под производство провода, установил там два новых волочильных стана по последнему слову техники, нанял двух опытных мастеров-волочильщиков из Москвы, переманив их с подачи Ивана Дмитриевича щедрым жалованием. Темп производства вырос заметно, но всё равно провода катастрофически не хватало — стройка пожирала его километрами, а мы едва успевали производить.

Процесс изоляции провода тоже требовал постоянного внимания и контроля. Вываривание меди в масле с малахитом шло медленно — нельзя было спешить, форсировать процесс, иначе покрытие получалось некачественным, с раковинами и непромерами, которые потом могли привести к пробою изоляции.

Иван Рогов, человек неугомонный и любознательный, постоянно экспериментировал в свободное время, пытаясь оптимизировать технологию, ускорить процесс без потери качества. Однажды он предложил добавлять в кипящее масло немного порошковой серы — она, по его наблюдениям, делала готовый резиноид более эластичным, упругим и прочным на разрыв.

Мы попробовали на небольшой партии — результат действительно оказался лучше, покрытие стало менее хрупким. Я велел запатентовать улучшенный состав на имя Ивана Рогова и завода, назвав его торжественно «русским резиноидом» — пусть будет хоть какая-то официальная защита от копирования, хотя я понимал, что в России того времени патентное право было слабым местом.