Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 38)
— Теперь недолго ждём, — я посмотрел на него, наслаждаясь его реакцией. — Николай сейчас расшифровывает сообщение по кодовой таблице, сверяет символы. У нас пока нет второй обратной линии для полноценного двустороннего разговора — это будет следующим этапом, слишком дорого тянуть сразу два провода. Но мы договорились о системе подтверждения: если он примет сообщение, и оно будет читаемым, без ошибок и искажений, он даст условный сигнал — три длинных гудка заводским паровым свистком. Вы ведь знаете этот звук? Но это сейчас так делаем, пока не отладим всё.
Иван Дмитриевич молча кивнул и повернулся к окну. Отсюда, с верхнего этажа особняка, были отчётливо видны высокие заводские трубы, торчащие над крышами городских домов, как пальцы гиганта.
— Вы серьёзно утверждаете, что это… электричество? — в его голосе прорезалась нотка недоверия, граничащего с изумлением. — По этой жалкой тонкой проволоке, не толще гусиного пера?
— Совершенно серьёзно и абсолютно точно, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — Электрический ток. Замкнул цепь — ток побежал по меди, электромагнит на том конце притянул якорь, штифт оставил отметку на бумаге. Разомкнул — якорь отпустило. Точка и тире. Комбинации составляют буквы, буквы — слова, слова — мысли.
Мы ждали в напряжённой тишине. Я видел, как Иван Дмитриевич напрягся, непроизвольно подался вперёд, глядя на заводские трубы в ожидании чуда. Прошла минута. Две. Три — время, необходимое Николаю, чтобы аккуратно расшифровать каждую букву длинного сообщения, свериться с таблицей, убедиться в отсутствии ошибок и дать команду кочегару.
Вдруг над притихшим городом, перекрывая привычный уличный шум голосов, лязг телег и лай собак, раздался мощный, утробный, низкий рёв парового гудка, от которого, казалось, задрожали стёкла в окнах.
Ууууууу-у-у-у!
Долгий, торжествующий звук прокатился над крышами, эхом отразился от каменных стен, напугал стаю воробьёв, взметнувшихся с ближайшего тополя.
Пауза в несколько секунд, наполненная звенящей тишиной.
Ууууууу-у-у-у!
Снова. Ещё раз.
Пауза.
Ууууууу-у-у-у!
Третий, завершающий сигнал. Условленный знак успеха.
Иван Дмитриевич резко вздрогнул всем телом, но не от неожиданности звука — к заводскому гудку он давно привык. Он вздрогнул от осознания того, что это значит, какие последствия влечёт за собой. Он медленно, очень медленно повернулся ко мне, и в его обычно холодных, расчётливых глазах я увидел то, что надеялся и ожидал увидеть — мгновенную, почти молниеносную работу острого аналитического ума, просчитывающего варианты, возможности, стратегические последствия.
Он не спрашивал меня, как именно это работает, какие физические законы задействованы, не требовал объяснения принципов электромагнетизма. Его интересовало только одно, самое главное: что это значит для России, для войны, для власти.
— Это происходит так быстро? — спросил он отрывисто, чеканя каждое слово, весь превратившись в сгусток концентрации.
— Практически мгновенно, — ответил я, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Электрический ток бегает по медному проводу со скоростью, сравнимой со скоростью света. Это быстрее пули, со скоростью молнии. Задержка возникает только одна — в руках самого телеграфиста, который физически нажимает на ключ. Но опытный, хорошо обученный человек способен передать целую страницу связного текста буквально за несколько минут. От силы — десять минут на длинное донесение.
— А расстояние? — его голос стал ещё более напряжённым. — Какое максимальное расстояние может покрыть эта система?
— Теоретически, Иван Дмитриевич, — я встал, подошёл к столу, где лежала карта европейской части России, и развернул её, — расстояние практически неограниченно. Электрический сигнал может бежать по проводу на тысячи вёрст. Единственная проблема — постепенное ослабление тока из-за сопротивления самого провода. Чем длиннее линия, тем слабее сигнал доходит до приёмника. Но мы решили эту техническую проблему.
Я ткнул пальцем в карту, показывая условную линию между городами:
— Ставим промежуточные станции с усилителями-ретрансляторами каждые пятьдесят-семьдесят вёрст — это оптимальное расстояние, правда просчитанное пока только в теории. Нужна практика, эксперименты. На каждой станции стоит реле — устройство, которое принимает ослабевший сигнал от предыдущей станции и использует его для включения нового, свежего, мощного сигнала от собственной батареи, отправляя его дальше по линии. Своего рода эстафета электрического импульса. С такой системой мы можем тянуть линию связи хоть до самого Владивостока, было бы желание и ресурсы.
Иван Дмитриевич застыл, склонившись над картой, и его указательный палец медленно, задумчиво прошёлся по маршруту от Тулы к Москве, затем к Петербургу, затем повернул на запад, к границам империи.
— Пятьдесят вёрст между станциями… — медленно, задумчиво проговорил он, явно считая в уме. — Значит, от Тулы до первопрестольной Москвы, это… около двухсот вёрст по прямой дороге… потребуется всего три-четыре промежуточных пункта.
— Примерно так, — подтвердил я, наблюдая, как разворачивается его мысль. — Плюс конечные станции в самой Туле и в Москве. Итого шесть точек на линии. Но это в теории. Может больше, а может и меньше. Нужно пробовать.
Иван Дмитриевич медленно выпрямился в полный рост, оторвался от карты и повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным, как бывает на военном совете при обсуждении судьбоносной операции, от которой зависит исход целой кампании.
— Егор Андреевич, — сказал он низким, напряжённым голосом, и каждое слово звучало весомо, — вы хоть понимаете, что именно вы сейчас сделали? Что вы создали?
— Я создал средство связи, — ответил я осторожно, хотя прекрасно понимал, к чему он клонит. — Способ быстрой передачи информации на большие расстояния.
— Нет, — резко, отрывисто возразил он, и в голосе его прорезалась сталь. — Вы создали оружие, Егор Андреевич. Настоящее, смертоносное оружие. Возможно, даже более опасное и эффективное, чем ваши революционные штуцеры с пьезоэлектрическими замками, чем стальные пушки, которые сейчас отливает барон Строганов на Урале. Это оружие, которое бьёт не железом и порохом, а информацией. А информация в войне часто решает больше, чем пушки.
Он шагнул ближе, глядя мне прямо в глаза с пугающей интенсивностью:
— Только представьте себе практическое применение, Егор Андреевич. Наполеон со своей Великой армией форсирует реку Неман, вторгаясь на территорию Российской империи. Пограничный пост фиксирует вторжение. Раньше, по старой системе, командир поста посылал бы гонца-курьера в ближайший штаб — это день пути на хорошей лошади. Из штаба гонец мчался бы в губернский центр — ещё день или два. Оттуда — в столицу — неделя в лучшем случае. Итого — от момента вторжения до получения информации императрицей проходило десять дней, а то и больше. За это драгоценное время французы могли бы захватить несколько городов, переправить через реку всю армию, закрепиться на плацдарме.
Он начал мерить кабинет шагами, загибая пальцы, отсчитывая:
— А теперь с вашим, как вы сказали — телеграфом. Пост фиксирует вторжение. Через полчаса — полчаса! — об этом знает командующий западным военным округом в своём штабе. Ещё через час — императрица сидит в Зимнем дворце и читает донесение. Ещё через два часа — по всем губерниям и армейским корпусам летят приказы о мобилизации, о выдвижении резервов, о подготовке к обороне. Скорость реакции увеличивается не в разы — в десятки, в сотни раз!
Он остановился у окна, глядя на вечерний город, окрашенный золотом заходящего солнца:
— Координация действий между отдельными армейскими корпусами, которые разделены сотнями вёрст. Снабжение войск — интендант в Москве мгновенно узнаёт, что нужно армии на передовой. Разведка — донесения агентов не едут неделями в секретных депешах, а приходят в штаб за минуты. Это полностью меняет саму природу, саму суть войны, Егор Андреевич!
Он резко развернулся ко мне, и в его глазах горел азарт, почти хищный блеск, который я очень редко видел у этого обычно невозмутимого, сдержанного человека:
— Это оружие страшнее артиллерии. Потому что даёт то, чего никогда не было ни у одной армии в истории человечества — абсолютный контроль, мгновенную реакцию, идеальную координацию. Наполеон сейчас думает, что знает силу русской армии по опыту прошлых войн, что может рассчитать её возможности, исходя из старых данных, предсказать её действия. Он ошибается, Егор Андреевич. Он даже представить себе не может, что мы будем знать о каждом его шаге через час, а он о наших действиях — через неделю.
Иван Дмитриевич вернулся к столу, положил обе ладони на стол, наклонился ко мне:
— Мы должны протянуть линию до Москвы. Немедленно, не теряя ни дня. Это приоритет номер один.
— Это огромные затраты, Иван Дмитриевич, — напомнил я, хотя сам прекрасно понимал необходимость проекта. — Нужны тонны медного провода — дорогого, дефицитного. Тысячи деревянных столбов, которые нужно заготовить, обработать, установить. Сотни изоляторов из керамики или стекла. Батареи для каждой станции — медь, цинк, серная кислота в больших количествах. Люди для строительства, для обслуживания, для круглосуточного дежурства на станциях. Охрана линии — провод ведь могут перерезать, украсть медь, она дорого стоит.