Ник Тарасов – Воронцов. Перезагрузка. Книга 10 (страница 17)

— Расскажите, — попросил я. — Всё. С самого начала.

Иван Дмитриевич потёр лицо ладонями, словно стирая налипшую усталость, затем выпрямился, и профессионализм вернулся в его осанку, в голос.

— Вчера вечером наблюдение установило, что «Дюбуа» назначил встречу со всеми своими связными. Сразу со всеми — это была их роковая ошибка. Встречу назначили в частном доме на окраине, в усадьбе, которую арендовали под видом купеческого склада. Тихое место, глухое.

Он встал, начал ходить по комнате размеренным шагом.

— Мы окружили дом ещё до заката. Втихую, без лишнего шума. Два десятка моих лучших людей плюс жандармский отряд — проверенные, надёжные бойцы. Выставили плотное кольцо вокруг усадьбы, чтобы муха не пролетела незамеченной. Ждали в засаде, пока все соберутся — это было критически важно, нужно было взять всех разом, не дать никому ускользнуть и поднять тревогу. Когда последний вошёл внутрь, и мы убедились, что все на месте, дали сигнал — и ворвались одновременно с трёх сторон.

— Сопротивлялись? — спросил я, представляя картину ночного штурма.

— Попытались, — усмехнулся он мрачно, и в глазах мелькнула холодная удовлетворённость. — Один из охранников «Дюбуа» выхватил пистолет, попытался стрелять. Мой агент пристрелил его на месте, не раздумывая — одним выстрелом в грудь. Остальные, увидев это, быстро поняли, что дело труба, и сдались без дальнейшего сопротивления. «Дюбуа» правда пытался выскочить через заднее окно, но там уже ждали мои люди. Скрутили его, как щенка — даже не успел сопротивление оказать.

Захар, стоявший у двери с непроницаемым лицом, довольно хмыкнул:

— Правильно сделали. Таких гадов надо без разговоров. Сразу и навсегда.

Иван Дмитриевич кивнул, соглашаясь.

— Мы изъяли абсолютно все документы, которые были в доме. Шифрованную переписку, списки контактов и агентов, финансовые бумаги с указанием источников денег. Там, Егор Андреевич, целая разветвлённая сеть. Они работали не только против вас лично, но и собирали информацию о военных заводах по всей губернии, о передвижениях войск, о настроениях среди дворянства и купечества. Масштабная шпионская операция — долгосрочная, хорошо финансируемая.

Он достал из кармана мундира смятый листок бумаги, разгладил его на колене.

— Вот, смотрите. Это выписка из их донесений, которую я успел перевести с французского. «Объект номер один — Воронцов Е. А. Представляет критическую угрозу в технологическом прогрессе. Необходимо изъять или нейтрализовать. Наивысший приоритет». Далее идёт подробный список ваших разработок с детальной оценкой их военного и стратегического значения для грядущей войны.

Он протянул мне бумагу. Я взял её, пробежал глазами по строчкам. Там были пьезоэлектрические замки с указанием их преимущества перед кремнёвыми, механические лампы и их влияние на производительность заводов, медицинские методы Ричарда и прогнозируемое снижение смертности в войсках, даже упоминание о паровых машинах и планах модернизации уральских заводов Строганова с оценкой потенциального роста выплавки чугуна.

— Они знали всё, — прошептал я. — Абсолютно всё. Даже то, о чём я только думал.

— Не совсем всё, — возразил Иван Дмитриевич, забирая бумагу обратно и аккуратно складывая её. — Детали многих технологий у них были поверхностными, обрывочными, основанными на слухах и наблюдениях издалека. Они знали, что вы создали нечто революционное, но не понимали в полной мере, как именно это работает, какие принципы лежат в основе. Вот почему им так отчаянно нужны были вы лично — чтобы выжать из вас подробные знания, формулы, чертежи, технологические процессы. Живой источник информации, который можно было бы выпытать или заставить работать на Францию.

Он убрал бумагу во внутренний карман мундира, застегнул его.

— А сам «француз»? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло. Я сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. — Я хочу увидеть его. Посмотреть ему в глаза. Увидеть его лицо.

Иван Дмитриевич покачал головой медленно, но решительно. В его взгляде мелькнуло искреннее сожаление.

— Не получится, Егор Андреевич. Вы уж простите меня. Его уже нет в Туле. Мы увезли его первым, ещё до рассвета, под тройным военным конвоем из гвардейцев. Слишком ценный и опасный пленник, чтобы рисковать хоть секундой. К тому же, формально вы — потерпевший в этом деле, а он — обвиняемый в государственной измене и шпионаже. Остальных арестованных отправили в Москву вслед за ним под усиленным военным конвоем. Там их допросят более… основательно, — в его голосе прозвучала стальная нотка. — Потом повезут в Петербург, в Тайную канцелярию при самом императорском дворе. Это дело государственной важности, Егор Андреевич, наивысшего уровня. Там разберутся до мельчайших деталей: кто именно за ними стоял в Париже, какие каналы связи использовали, кого ещё успели завербовать на нашей территории, какую информацию успели передать.

Разочарование было горьким, как полынь. Я так хотел увидеть его — сломленного, в кандалах, осознавшего, что проиграл. Хотел услышать, как он признаёт свою неудачу, как его холодная самоуверенность разобьётся о реальность тюремной камеры.

— Жаль, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Очень жаль.

— Я понимаю ваши чувства, Егор Андреевич, — мягко, почти по-отечески сказал Иван Дмитриевич. — Это естественное желание после того, что вы пережили. Но главное сейчас — угроза устранена полностью. Вся шпионская сеть накрыта до последнего звена. Мы тщательно проверяем каждого человека, кто мог иметь с ними хоть малейший контакт — всех информаторов, курьеров, пособников. Если где-то в городе остались спящие агенты, резервные связные — мы их найдём и обезвредим. Даю вам слово офицера.

Он поднялся с кресла, поправил мундир, застегивая оставшиеся пуговицы.

— Но, Егор Андреевич… — его голос стал тверже, в нём зазвучала непреклонность приказа. — Охрана с вами остаётся. На неопределённый срок. Это не обсуждается и не подлежит пересмотру. Пока мы не завершим полномасштабную проверку всех каналов утечки информации, пока не убедимся абсолютно, что нет других, параллельных угроз со стороны других держав — вы остаётесь под круглосуточной защитой. Захар и его люди, мои агенты на внешнем периметре, военный конвой при любых передвижениях за пределы города. Вы слишком ценны для России, Егор Андреевич. Слишком важны для будущего Империи, чтобы позволить себе хоть малейший риск.

Я хотел возразить, привести доводы, настоять на своём праве жить нормальной жизнью. Но слова застряли в горле, не найдя выхода. Глубоко внутри я понимал — он абсолютно прав. Даже если эта конкретная, французская угроза устранена, появятся другие. Обязательно появятся. Французы не единственные, кто заинтересован в технологическом шпионаже и саботаже. Англичане, пруссаки, австрийцы, даже турки — все захотят заполучить мои знания, переманить меня или уничтожить, чтобы не достались России.

— Хорошо, — согласился я устало, чувствуя тяжесть этого решения. — Я понимаю необходимость. Но сейчас, я надеюсь, домашний арест, пусть и в целях моей безопасности, снят?

— Конечно, — кивнул Иван Дмитриевич, и его лицо чуть смягчилось. — Но только с охраной — минимум трое вооружённых людей при вас постоянно. И только по маршрутам, которые мы заранее проверим и зачистим от возможных угроз. Никаких спонтанных прогулок, никаких внезапных выездов из города. Каждое такое мероприятие — это операция, которую мы планируем и контролируем. Договорились?

— Договорились, — я протянул ему руку, и мы крепко пожали друг другу руки.

Иван Дмитриевич ушёл вскоре после этого, пообещав вернуться через несколько дней с полным, детальным отчётом, как только поступят первые результаты допросов из Москвы и более подробная информация о масштабах шпионской сети.

Я медленно поднялся обратно в спальню, где Маша сидела на краю кровати, обнимая сонного Сашку и тихо качая его. Увидев меня в дверях, она вскочила.

— Ну? Что случилось? Что сказал Иван Дмитриевич?

— Поймали их, Машенька, — сказал я, и голос мой дрогнул от захлестнувшего облегчения. — Всех до единого. «Француза» и всю его проклятую банду. Взяли ночью, никто не ушёл. Уже увезли в Москву под конвоем.

Маша всхлипнула, прижимая Сашку к груди покрепче. Слёзы потекли по её щекам — слёзы чистого, невыразимого облегчения, освобождения от страха.

— Значит… значит, всё кончилось? — прошептала она. — Мы теперь в безопасности? Можем жить спокойно?

— Да, родная, — я обнял их обоих осторожно. — Эта угроза устранена. Мы победили. Мы выжили, Машенька. Всё самое страшное позади.

Следующие дни жизнь постепенно, медленно возвращалась в привычное русло, хотя и с совершенно новыми, жёсткими ограничениями, ставшими частью каждодневной реальности. Охрана превратилась в постоянную, неотъемлемую часть моей жизни — куда бы я ни направлялся, рядом неизменно находились Захар и минимум двое его проверенных людей, вооружённых и настороженных. Поначалу это жутко раздражало, давило на психику ощущением несвободы, но постепенно я привык, научился не замечать их молчаливого присутствия, воспринимать как естественный фон.

Иван Дмитриевич действительно приезжал еженедельно, со свежей информацией. Допросы арестованных шпионов в Москве и Петербурге давали обильный, тревожный урожай сведений. «Француз» оказался вовсе не мелким агентом-одиночкой, как можно было подумать, а опытнейшим, закалённым профессионалом наполеоновской военной разведки — майором Жан-Батистом Робером, работавшим долгие годы под надёжным дипломатическим прикрытием в различных европейских столицах. Его шпионская сеть оказалась обширной и хорошо организованной — агенты и информаторы в Туле, Москве, Петербурге, Киеве, даже в отдалённых губернских городах. Они методично собирали разнообразную информацию.