Ник Тарасов – Тег #Студенты (страница 7)
Я почувствовал, как у меня в затылке что-то стянуло. Не от интерфейса, а от собственной дури. Перестарался. Уже второй раз, за сегодня! Срезал ему чтыре ошибки подряд, словно я тут какой-то сертифицированный инженер Cisco, а не тройбанщик Дорохов.
— Да я.,. — запнулся, потёр себе шею. — Книжку нашёл прост. Толстая такая, в библиотеке. Читал вот её…
— Ага, — Кит сощурился. — Книжку.
— Угу.,.
Он покивал, медленно так, как человек, который ничего не понял, но виду не подал. Пивас, кстати, мне он так и не предложил.
Молодец, Дмитриев. Учись держать язык за зубами. А то в этом мире сойти за ' слишком умного', может быть более чревато репутации «слишком тупого ».
Марина
Двенадцатое марта. С самого утра я сидела за нашим кухонным столм, подоткнув под коленку край колючего пледа, и долбила по клавишам так, что Жанкин старенький «Самсунг» жалобно поскрипывал под моим напористым напором.
«Манипулятивные технологии в региональных СМИ: анализ и противодействие».
Звучало это, в общем-то, как название моей собственной лекции в МГУ году эдак в восемнадцатом. Только там за это платили мне по сорок тысяч за вечер плюс такси, а тут я за это, в лучшем случае, получу «отлично» от Нины Павловны и стаканчик кофе из автомата, но за свои же деньги.
Текст у меня шёл сам. Двадцать лет, три книги, десятки расследований, я этот материал могла бы декламировать в полусне с похмелья. Пальцы мои просто летали, абзацы выстраивались сами собой, как солдатики на плацу.
Стоп, Кустова. Тормози уже.
«Эхо-камеры». Нет ведь такого термина в две тысячи пятом, не вошло пока в обиход. Бэкспейс. «Замкнутые информационные контуры», вот так, пожалуй, лучше, по-научному и без палева.
«Исследования Вирджинского университета, две тысячи семнадцатый год…» — мать честная. Бэкспейс, бэкспейс, и ещё раз бэкспейс. Тут даже массового доступа к Фейсбуку пока ещё нет и в помине, какие тут тебе Вирджинии.
Я ловила себя на том, что одёргиваю саму себя буквально через абзац. Как сотрудник собирающийся уйти с работы на обед на пять минут раньше, в ожидании, что его начальник окликнет в самый последний момент. Зато текст становился аккуратнее, я как будто бы заново вспоминала, как оно было до того, как всё медиаполе превратилось в какую-то жижу.
К пяти вечера я выдала из себя двенадцать страниц чистового текста. Не черновика, а именно чистового. Спина деревянная, в глазах рябь, но внутри было какое то тёплое и тихое удовольствие. Так бывает у меня, когда после долгого простоя руки наконец-то делают своё.
Дверь хлопнула в начале десятого.
— Марин-ка-а-а! — Жанна влетела в нашу прихожую с таким лицом, будто привела домой новогоднюю ёлку, а вовсе не людей. — У нас гости, не будь букой!
За её спиной топтались двое каких-то парней и одна девица. Все слегка поплывшие, у одного в руках болтался пакет с «Балтикой-тройкой» и пачкой «Lay’s Max» с ветчиной и сыром. Я медленно прикрыла крышку «Самсунга».
Раньше я бы, то есть «донорка» бы, забилась с книжкой куда-нибудь в угол дивана и сидела бы там, не отсвечивая, пока они все не разойдутся. Я знала это так же чётко, как имя своего бывшего мужа.
Я встала и вышла в коридор.
Девица оказалась ничего, симпатичная такая, в розовом свитерке. Один парень был длинный и нелепый, в куртке-косухе на два размера больше, чем нужно. А вот второй…
[Алкоголь: высокая концентрация]
[Агрессия: скрытая]
Тег вспыхнул прямо над его макушкой и неохотно потух. В виски тут же ткнулось коротко и тупо. Не сильно, но я для себя отметила: на близком расстоянии оно у меня срабатывает само, без всякого моего усилия. Удобно, в общем-то.
Парень был коренастый, с бритым затылком и взглядом, которым обычно меряют, не должна ли ты ему по жизни.
— Жан, — я улыбнулась ровно настолько, насколько было нужно. — Слушай, у меня же завтра кафедра, диплом показать. Давайте вы на кухне посидите, а?
— Да ладно тебе, — Жанка попыталась было обнять меня за плечи. От неё несло «Адмиралом» и жвачкой.
— На кухне, — повторила я тем же ровным тоном, на низах. — Там и чипсы не накрошите на кровати.
Я взяла из её руки пакет, отдала открытую пачку «Лейса» девице в розовом, и аккуратно, плечом, сместила всю эту компанию в сторону кухни. Получилось это как-то само. Двадцать лет прокатываний продюсеров через «нет, у меня бюджет другой », это, оказывается, не пропьёшь так просто.
— Ботанка зазналась, — бросил мне корепнастый, прямо в спину.
Я не обернулась. Просто закрыла за ними дверь. Села на свой диван, и только тут заметила, что ладони у меня влажные, а в ушах тоненько так звенит.,.
Вот же ж. Это от тега или от всей этой ситуации, я уже и сама не разберу.
Через час, когда у них там что-то загремело, а потом снова утихло, Жанка постучала через стену.
— Маринк, — голос её прошёл через тонкую перегородку как через марлю. — Ты чё? Тебя ж раньше слышно вообще не было.
Я лежала на своём диване, смотрела в трещину на потолке и понимала: вот оно. «Донорка» была не тихая, она была вообще никакая. Любая моя нормальная реакция взрослой женщины с этого момента — это уже аномалия. Жанка вот уже заметила. Завтра заметят на кафедре, послезавтра ещё кто-нибудь.
Надо как-то аккуратнее,., Не уходить полностью в роль серой мышки, поздно уже ; я ведь и так наследила, но и не выпрыгивать из штанов.
Где-то около двух гости наконец ушли. Жанка бухнулась лицом в подушку и сразу же засопела.
Я выползла на кухню. Чайник засвистел натужно, как будто простуженный. Я насыпала в кружку «Любимая внучка» две ложки «Нескафе Классик», залила кипятком, и встала у окна.
Улица Республики. Двенадцатое (или уже тринадцатое) марта, две тысячи пятый. Жёлтый фонарь, под ним пятно мокрого снега, и кошка идёт через двор так уверенно, будто бы у неё там назначено.
Я отпила. Вкус был ровно такой же, что и в первый день. Привыкания так и не случилось. Ну и ладно.
Тут-то меня и накрыло.
Алиса.
В моей прежней жизни она родилась в две тысячи шестом, в августе. Отец — Дима, вертлявый такой, говорливый, я познакомилась с ним на стажировке в «Останкино» весной две тысячи пятого. Через две недели, по-хорошему, я туда должна уехать.
«Должна» — это в той версии, где я Вероника Кустова, выпускница московского журфака, с папиными связями и маминым английским.
А тут я Марина Вершинина из Тюмени. Тюменскую отличницу в «Останкино» на стажировку никто не звал и не позовёт. Это значит, что не будет апреля в общаге на Аргуновской, не будет Димы с его дурацкой чёлкой, не будет той ночи на пятом этаже, не будет беременности…
Хотя… почему не будет. Если в этой параллели есть та я, то вполне возможно, что именно Вероника Кустова сейчас собирается на стажировку и все, что я сейчас вспомнила произойдет. Только не с Маринкой, а Вероникой. И я повлиять на это никак не могу.
Я просто стояла и дышала, пока меня не отпустило.
Тринадцатое. Улица Герцена, пятьдесят пять.
Никакой «Лиги ставок», разумеется, там и в помине не было. На двери жилого девятиэтажного дома, между «Продуктами 24» и парикмахерской «Светлана», висела табличка из оргстекла: «Спорт-Лидер». Окна в матовой плёнке, на входе мужик в чёрной куртке и с лицом, которому я не доверила бы даже сдачу от ста рублей.
Он лениво скользнул по мне взглядом и не пошевелился. Я зашла внутрь.
Внутри был полумрак. Телевизор «Sony» висел в углу, на нём шёл хоккей, комментатор хрипел про какой то «опаснейший момент». Три мужика лет за сорок, в свитерах и кожанках, и один молодой совсем, в сине-белом «адидасе» с тремя полосками. Все четверо повернулись ко мне совершенно одинаково.
Ну да. Заблудилась, девушка?
Я не стала им ничего объяснять. Просто прошла к стойке, взяла бумажный бланк, изучила линию.
Футбол, футбол, и снова футбол. Хоккей. Бокс. Теннис мелким шрифтом, Australian Open уже как кончился, дальше Indian Wells уже идет. Шарапова. Я её помнила наизусть до восьмого года. Федерер, Надаль, который ещё толком и не Надаль. Формула-1, Индианаполис, июнь, шинный скандал. Куча всего, на чём местные мужики в кожанках совершенно не разбираются и потому коэффициент задирают.
Не футбол. Футбол — это их территория, аналитиков там как грязи. Моё — экзотика.
Хоккей я выбрала из жадности и осторожности одновременно. Россия — Канада, товарищеский, я этот матч помнила по архиву, мы как-то делали репортаж к десятилетию. Счёт, забившие, всё это.
— Пятьсот на основное время, — я положила деньги на стойку. Почти все наличные «донорки», осталось лишь три смятые сотки.
Тётка за стойкой, средних лет, с обесцвеченной чёлкой, приняла, даже не взглянув мне в лицо. Бланк, печать, корешок мне в руку.
— Через два часа подходи, девочка.
«Девочка». Я едва не фыркнула вслух. Девочка, ага, конечно.
Я гуляла эти два часа по Герцена туда-сюда. Купила в киоске «Ролтон» с курицей за восемь рублей, погрызла его всухую, как семечки. Тело-донорки это очень даже одобрило.
Когда я вернулась, на «Sony» уже шла какая то другая трансляция. Тётка с чёлкой подняла на меня глаза, сверилась с бумажкой, отсчитала мне купюры.
Тысяча двести.
Семьсот рублей чистыми. По московским меркам — это обед на одного без десерта. По местным же, у меня в кармане лежала, считай, целая неделя сытой жизни.