Ник Тарасов – Тег #Кризис (страница 26)

— Сашке в школу далеко?

— После просмотра дойдём, проверим, — предложила Ирина.

Мы сходили. По дороге бабушка спросила про остановку и уже на обратном пути сказала, что квартира хорошая. Я выдохнула, хотя до этого старалась изображать спокойного покупателя.

Она даже спросила, сколько здесь обычно платят за коммунальные услуги. Я ответила, что узнаю. Потом ещё раз посмотрела на подъезд и сказала, что лестница нормальная.

Я поняла, что решение принято. Сказала Ирине, что берём.

Оформлением занималась вместе с ней. Приезжала, когда требовалось, перечитывала бумаги по второму разу.

Сделка была оформлена.

Бабушка окончательно решила продавать свой дом, когда мы уже готовились к переезду.

— За домом с душой следить надо, — сказала она. — А квартиранты какие там будут? Петровичи с Кузьмичами да с Иришками всякими? Всё запустят нафиг.

Я посмотрела на неё. Бабушка поправила край скатерти, словно ничего особенного не сказала.

— Значит, оба продаём?

— Оба. Чего уж теперь.

Я ожидала, что она будет держаться за дом до последнего, пытаться найти выход из ситуации, при котором не придётся с ним прощаться. Наверное, поэтому её согласие прозвучало почти неожиданно. Но, похоже, она уже сама поняла то, что мне было страшно произнести: возвращаться туда больше некому.

С домами всё шло медленнее, чем с квартирой. Приходилось отвечать на звонки и повторять, что просто так отдавать их мы не собираемся. Покупатели нашлись на оба, о цене договорились. До окончательных расчётов оставались бумажные дела, поэтому эти деньги я пока даже мысленно убрала из доступных. Они приехали на просмотр тогда же, когда и мы там снова оказались.

Теперь можно было вывозить остальные вещи. Мы снова приехали в посёлок, открыли шкафы, и я довольно быстро перестала понимать бабушкину систему отбора. Некоторые вещи она отдавала соседям сразу. Из-за других спорила со мной. Мы приехали на такси с Вадимом, как обычно, а в самом посёлке бабушка свела меня с одним мужиком, у которого был свой грузовик. Его там все называли Михалыч. Мы договорились о цене, он подогнал грузовик к домам и мы постепенно носили всё к нему. Что полегче. А что потяжелее — Михалыч с ещё одним соседом помогали перетаскивать. За отдельную плату, разумеется. Коли просишь мужчину помочь тебе что-то тяжёлое потаскать — нужно ему платить за потраченное время и приложенные усилия. Для меня это было слишком очевидно.

— Это зачем? — спросила я, подняв какую-то старую кастрюлю.

— А что с ней?

— Ничего. Просто там уже есть таких три. Предыдущие хозяева же оставили много посуды.

— Эта хорошая. Своя. Родная.

Я поставила кастрюлю обратно. Спорить о кастрюле после всего остального мне показалось бессмысленным.

— Швейную машинку заберём, — сказала бабушка, когда я задержалась возле её «Чайки».

— Я и не предлагаю её оставить.

— Ты так смотришь просто…

— Бабуль, я вообще сейчас плохо выгляжу. Загружаем машинку.

То, что не увозили, выставили для продажи прямо там. Что-то типа американских «гаражных распродаж». Соседи приходили посмотреть, торговались. Я назначала цену, бабушка тут же поправляла, потому что знала, сколько эта вещь стоила когда-то. Пришлось несколько раз объяснить, что обратно в магазин мы её уже не отнесём.

Сашка носил вещи к машине. В комнате ему попались шахматы, и он отложил их к своим сумкам. Я заметила и ничего не сказала. Боялась спугнуть даже такое небольшое желание взять что-то с собой.

Кузю он забирал сам. Пёс мешал собираться, лез под ноги и пытался выскочить за калитку. Мне хотелось привязать его до отъезда, но Сашка уже держал его рядом и разговаривал с ним. За последние дни столько слов подряд от брата я ещё не слышала.

Перед самым отъездом я оглянулась на родительский дом. Комнаты стали непривычно пустыми. Там, где ещё недавно стояли вещи, остались светлые прямоугольники на стенах. На кухне бабушка последний раз проверила шкафы, выключила свет и закрыла дверь.

Она ещё немного постояла у крыльца, посмотрела на окна и поправила воротник пальто. Я не торопила. Куда теперь торопиться… Возможно, последний раз в жизни кто-то из нас тут.

Закрыла потом двери и своего пустого дома.

Я ничего не сказала. Не знала, что тут вообще можно сказать. Двинулись мы обратно на двух машинах: такси для нас и Михалыч с напарником на грузовике везли всё то имущество, которое бабушка и Сашка решили забрать.

В кузове всё было уложено вперемешку, но бабушка несколько раз тщательно проверила, хорошо ли закрепили коробки. Я уже хотела сказать, что они никуда не денутся, но промолчала. Пусть проверит. Ей сейчас было важно хоть что-нибудь контролировать самой.

В новой квартире Кузя долго ходил из комнаты в комнату. Обнюхал каждый угол, заглянул на кухню, потом вернулся в коридор и снова пошёл по кругу. Бабушка сетовала, что он всё истопчет, и сразу же начала искать, куда поставить ему воду. Я подсказала, что на кухне.

Я таскала вещи вместе со всеми и думала, что теперь хотя бы могу видеть их обоих хоть каждую неделю. На этом месте полагалось почувствовать облегчение. Однако, у меня только ныли руки, а в голове крутилось, что я забыла купить продукты себе домой. Ещё, кстати, нужно было купить Сашке школьные принадлежности, закончить с оформлением продажи домов. А-а-ай… столько суеты… Я мысленно складывала эти дела в один список.

Закончив с переездом, я заплатила мужикам за работу, поблагодарила их и добавила денег на топливо на обратную дорогу в Зажопинск.

Глава 14

Марина

В супермаркет я заехала уже одна. Решила купить еды им домой и себе. Взяла тележку, положила в неё чёрный хлеб и молоко. У полки с консервами остановилась, пытаясь вспомнить, что собиралась готовить бабушка.

Я держала жестяную банку горошка и читала этикетку. Потом поставила её обратно, взяла соседнюю. Я достала телефон. Хотела позвонить и уточнить, что ещё взять к ним домой.

Палец уже лежал на кнопке, когда я поняла, кому собираюсь звонить. Маме…

Банка выскользнула из другой руки. Ударилась о край тележки и упала на пол. Я присела за ней, но подняться сразу не смогла. Пришлось опереться рукой о нижнюю полку.

За мной остановилась чужая тележка. Женщина спросила, всё ли со мной хорошо. Я кивнула, подняла банку и встала. Колени дрожали, будто я долго сидела на корточках.

Я поставила банку обратно в тележку и несколько секунд просто стояла, держась за ручку. Женщина ещё немного посмотрела на меня, потом осторожно объехала. Я даже не заметила, куда она уехала.

Мама умерла. Я стояла возле гроба. Уговаривала бабушку уехать и покупала им квартиру. А теперь держала в магазине помятую банку и хотела, чтобы мама сказала, что ещё взять. Мне нужно было услышать её голос. Можно про любую ерунду. Пусть спросит, поела ли я, и начнёт объяснять, что одними перекусами жить нельзя. Я даже не стану спорить.

От этой совершенно сюрреалистичной мысли меня пробило до жути сильно.

Я смотрела в телефон, пока экран не погас.

Маме я звонила лишь между делами, редко, при этом иногда отвечала торопливо. Когда она приглашала приехать, я начинала объяснять, сколько у меня работы. Она соглашалась. Я слышала это согласие и спокойно возвращалась к своим занятиям. Она никогда не устраивала сцен. Не говорила, что я плохая дочь. Не требовала бросить всё и приехать. Просто соглашалась…

Я ведь всё время считала, что у меня есть куда приехать. Можно месяцами заниматься своим порталом, а потом заказать такси и оказаться на той кухне. Мама начнёт хлопотать, отец подвинет ко мне тарелку. Моё место за столом останется свободным, сколько бы я ни пропадала. Всё потом, потом…

Я умом прекрасно понимала, что родители стареют и могут умереть в любой момент. Да любой может умереть в любой момент — даже дети до шести месяцев, вот, умирают от синдрома внезапной детской смерти. Сама уже успела умереть однажды, опыт имеется. Только собиралась я после этого жить долго и успеть всё, что раньше не получилось. Родители в этих планах тоже почему-то должны были подождать.

Я даже не заметила, как по щеке покатилась первая слеза. Смахнула её тыльной стороной ладони и оглянулась, словно кто-то мог поймать меня на этом.

Я пыталась вспомнить последний разговор с мамой. Вспоминались мои ответы про работу и её просьба беречь себя. Мне хотелось найти там что-нибудь ещё, задержаться на подробности, которую тогда пропустила. В голове было столько разговоров с совершенно посторонними людьми. Я помнила, кто на что обиделся, какие слова стоило подобрать, чтобы человек согласился. А мамины вопросы прослушивала, поглядывая на часы… Потому что постоянно была занята, спешила куда-то.

Теперь я даже не могла вспомнить, чем именно она закончила разговор. Наверное, сказала что-нибудь хорошее. От этой мысли стало совсем плохо.

Вроде чисто технически мама та мне была не настоящей мамой, но… ощущалось всё по-настоящему… Из-за её личности, из-за того, как она относилась ко мне эти полтора года, чуть больше. Я-то для неё была всё той же Мариной Вершининой, а она для меня стала новой мамой на полтора года…

И за эти полтора года я успела привыкнуть к тому, что у меня есть нормальная, адекватная, вменяемая мама. Но всё резко оборвалось…

Ещё и отец…

Я потянула носом… Покатилась слеза…

Потом ещё одна. Я сжала губы, пытаясь остановить их, и почувствовала, как подбородок начинает дрожать.