Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 5)

— Работа, Тамара Ильинична. Заказов много.

— Работа… Всех денег не заработаешь, Гена. Себя беречь надо.

Она исчезла в глубине квартиры и вернулась через минуту с тарелкой, накрытой салфеткой.

— На вот, возьми. Блинчики. Только что напекла. Ты поешь нормально, а то, небось, опять своими бутербродами давишься.

Я взял тарелку, уже не протестуя. Она была горячей.

— Спасибо, — просипел я. Горло перехватило.

— Иди, Гена, иди, а мы с Бароном прогуляемся. Как раз до соседки дойду — она махнула рукой. — Поспи хоть часок. Барон, скажи ему!

Пес гавкнул, подтверждая приказ. В мире, где меня убили, где у меня отобрали имя и деньги, где за мной охотятся акулы бизнеса, а в голове звучит радиостанция чужих проблем, эти блинчики от чужой бабушки были чем-то большим, чем просто еда.

На разведку я поехал днём, выбрав самое банальное прикрытие — обычный заказ в столицу.

Москва встретила привычной пробкой на Варшаварке. Я полз в потоке, пытаясь отстраниться от чужих эмоций. Моей целью был не пассажир, зевающий на заднем сиденье, а площадь трех вокзалов. Архитектурный узел, где романтика поездов разбивалась о суровую реальность бомжей, полиции и бесконечного людского потока.

Высадив клиента у универмага «Московский», я сделал круг почета.

«Шкода» медленно плыла вдоль здания Ярославского вокзала. Я не смотрел на дорогу — мои руки помнили габариты. Я смотрел на входные группы.

Раз. Камера-сфера над центральным входом. Поворотная, хороший радиус обзора, но есть слепая зона прямо под козырьком, если прижаться к колонне.

Два, три, четыре. Стационарные «глазки» по периметру рамок металлоискателей. Эти пишут поток в лицо. Здесь придется опустить козырек кепки и, возможно, «случайно» кашлянуть в кулак, прикрывая подбородок.

Я притормозил якобы пропуская пешеходов, а сам смотрел на охрану. Двое у рамок. Скучающие, с лицами людей, которые ненавидят свою зарплату, начальство и весь этот бесконечный конвейер пассажиров. У одного расстегнут воротник, второй залипает в телефоне.

Отлично. Человеческий фактор — мой лучший союзник.

Я проехал чуть дальше. Боковой выход к платформам пригородных электричек. Там поток гуще, люди спешат на дачи и работу в область. Идеальное место чтоб раствориться.

Внутри зала, судя по памяти Гены (он как-то встречал тут тещу), камеры висят по углам. Одна «смотрит» прямо на ряды автоматических ячеек хранения. Это проблема. Но решаемая. Если подойти сбоку, якобы изучая расписание, а потом резко нырнуть в слепую зону соседнего ряда…

В голове щелкал секундомер.

Вход — две минуты, включая досмотр (если зазвенит ключами). Проход к ячейкам — полторы минуты. Ввод кода, изъятие, проверка содержимого (секундный взгляд) — тридцать секунд. Отход к боковому выходу — две минуты. Спуск в метро «Комсомольская» — ещё пара минут.

Семь-десять минут.

Максимум десять минут, чтобы превратить нищего таксиста в обладателя состояния, способного открыть любые двери. Или чтобы окончательно спалиться и загреметь под фанфары службы безопасности Каспаряна или ментовку.

Я проехал площадь насквозь, фиксируя пути отхода. Метро — самый надежный вариант. В подземке в час пик система распознавания лиц захлебывается от количества биометрии.

— Нормально, — пробормотал я, выруливая на Садовое. — Рабочий вариант.

Глава 3

На обратный путь агрегатор подкинул мне пассажира с Новослободской.

Мужчина лет сорока. Костюм дорогой, шерстяной, но сейчас он выглядел так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Галстук-удавка съехал набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», открывая беззащитную, бледную шею офисного сидельца. В руках он сжимал картонную коробку с канцелярским хламом и фикус в горшке, который уныло свесил единственный желтый лист, словно попал под сокращение.

Он рухнул на переднее сиденье, прижимая коробку к животу, как спасательный круг, и уставился в одну точку на торпеде.

Мы тронулись.

Интерфейс даже не напрягся. От пассажира фонило так, что у меня заложило уши, будто мы резко пошли на снижение. Густая, липкая и тошнотворная смесь.

СТЫД. Грязно-бурый и удушливый, как дым от сырой листвы.

ПОДАВЛЕННЫЙ ГНЕВ. Красные искры, тлеющие под пеплом апатии.

И огромная, свинцовая ТРЕВОГА.

Он молчал минут двадцать. Я тоже. Иногда тишина — лучший сервис, который может предложить водитель, особенно когда клиенту хочется выть.

— Знаете, что самое паршивое? — вдруг произнес он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля, и в нем звенела такая истерика, которая бывает после третьего стакана водки, только этот был трезв.

Я скосил глаза.

— Что коробка тяжелая и в метро с ней неудобно?

Он криво усмехнулся, дернув уголком рта.

— Нет. Самое паршивое — не то, что тебя вышвыривают. А то, что ты знал. Месяц знал! Видел, как шеф отводит глаза на планерках. Как мои задачи тихонько, бочком передают этому молодому, из-за которого я в прошлом году премию потерял. Я всё видел… и ничего не делал. Сидел и ждал, как баран на бойне, пока молот опустится. Надеялся, что пронесет. Что я незаменимый.

Он сжал край коробки так, что картон жалобно хрустнул. Фикус качнулся, роняя сухой комочек земли на коврик.

— Трусость. Обычная трусость. Боялся сделать резкое движение, чтобы не спровоцировать. Идиот.

Я перестроился в правый ряд, объезжая снегоуборочную машину, которая шеркала асфальт, собирая ковшом грязный снег.

Слова пассажира царапнули меня изнутри. Знакомое чувство. Сколько я таких «ждунов» уволил в своей корпорации? Сотни. И сам я, бывало, затягивал с решением, когда нужно было резать по живому, надеясь, что гангрена рассосется сама собой. Не рассасывалась. Никогда.

Гена бы сейчас выдал что-то народное, вроде «Всё что ни делается — к лучшему» или «Бог терпел и нам велел».

Но я — не Гена. А этот мужик сейчас нуждался не в подорожнике, а в скальпеле.

— Вы не трус, — сказал я спокойно, глядя на дорогу. — Вы просто мазохист. Вам нравилось это состояние неопределенности. Это ведь наркотик — жалеть себя заранее.

Пассажир дернулся, повернув ко мне удивленное, почти обиженное лицо. Он ждал, что таксист сейчас начнет ругать власть или начальство, а получил диагноз.

— Чего?

— Того. Знание без действия — это токсин. Оно гниет в голове и отравляет кровь. Вы месяц ели себя поедом. Устали бояться больше, чем расстроились из-за факта увольнения. Сейчас вам легче?

Он открыл рот, хотел возмутиться, но замер. Прислушался к себе. Бурое марево стыда чуть поредело, уступая место удивлению.

— Легче, — выдохнул он. — Странно, но… да. Как будто зуб вырвали. Болит, но не ноет.

— Вот именно. Гной вышел. А теперь послушайте бесплатный совет, пока мы в пробке тянемся.

Я барабанил пальцами по рулю, чувствуя себя на своем месте — в кресле ментора, пусть и обтянутом дешевой тканью «Шкоды».

— Первое. Не смейте сегодня обновлять резюме. И завтра не смейте.

— Почему? — он нахмурился. — Надо же искать… Ипотека, школа у дочки…

— Потому что от вас сейчас за версту несет отчаянием. HR-менеджеры — это хищники, они феромоны неудачника чувствуют через экран монитора. Если вы пойдете на собеседование с таким лицом и таким фоном — вас либо не возьмут, либо предложат зарплату в два раза ниже рынка, потому что поймут: этот согласен на всё за еду. Вы сейчас — битый товар. А битый товар продают с дисконтом. Вам оно надо?

Мужчина моргнул. Логика пробивалась сквозь пелену стресса.

— Не надо.

— То-то же. Возьмите неделю. Но не больше. Назовите это «санитарной паузой». Езжайте на дачу, орите в лесу, выпейте банку пива, но не больше, смотрите тупые сериалы, посвятите время семье. Ваша задача — стереть с лица вот это выражение побитой собаки. Вернетесь в строй, когда в глазах появится блеск, а не мольба о спасении. Рынок любит наглых, а не жалобных.

Он посмотрел на свой фикус, потом на меня. В глазах появился проблеск осмысленного интереса. Интеллект начал побеждать эмоции.

— А с деньгами что? — спросил он уже деловито.

— Парашют дали?

— Три оклада.

— Ну вот. С голоду не помрете. Считайте, что вы в оплачиваемом отпуске, который сами себе и устроили.

Я усмехнулся, глядя в зеркало.