Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 4)

Ты выходил сухим из таких замесов, где ломались люди со стальными нервами.

А сейчас тебя трясет от мысли о блокноте?

— Соберись! — сказал я жестко, глядя прямо в расширенные зрачки отражения.

Дрожь в руках начала утихать. Сердце сбавило ритм, перестало колотиться о ребра.

Десять дней. Это вечность.

Я доберусь туда и заберу своё.

Я вытер лицо полотенцем, жестким и пахнущим дешевым порошком.

Теперь я точно знал, что мне делать.

В голове почему-то всплыл старый анекдот:

' — Я не справлюсь.

— Больше уверенности!!!

— Я ТОЧНО не справлюсь!'

Нет. Я справлюсь. Точно справлюсь.

Я сидел на кухне, гипнотизируя взглядом клеенку с узором из подсолнухов. Под рукой лежала всё та же зеленая тетрадь в клетку — наследие Гены, где он когда-то вел учет халтур по ремонту стартеров. Теперь страницы заполнял я.

Ручка с нажимом царапала дешевую бумагу. Буквы плясали, но стратегический план ложился на лист ровными, чеканными строками.

Первым делом — маскировка. Одежда должна быть не просто неприметной, а никакой, серой и мешковатой, стирающей силуэт и превращающей меня в пустое место для любого наблюдателя.

Маршрут я прорисовывал в голове, избегая прямых линий. До вокзала — на электричке. В Москве нырну в метро, сделаю пару петель с пересадками, чтобы выйти на «Комсомольской», причем строго через радиальную. Тайминг — жесткий: час пик, самое «пекло», восемь-девять утра. Толпа — лучший камуфляж, когда камеры перегружены потоком лиц, охрана ошалевшая, а внимание рассеяно. Я должен стать битым пикселем в этом людском море.

Отход планировался зеркальным, но по другой ветке, со сменной курткой в рюкзаке, чтобы сбить ориентиры.

Я отложил ручку и посмотрел на исписанный лист, чувствуя, как уголок рта ползет вверх. Раньше я так планировал поглощения корпораций, а теперь — поездку за блокнотом.

«Операция Ярославский».

Звучит как название военной кампании или сделки поглощения на сотни миллионов долларов. А на деле — поход за блокнотом в камеру хранения вокзала. Но ставки от этого меньше не становятся.

На кухне было тихо.

Проблема была в другом шуме.

Я потер виски, пытаясь унять пульсацию. Даже здесь, в пустой квартире, в три часа ночи, «Интерфейс» не давал покоя. Ночью город затихал, акустический шум исчезал, и сенсоры в моей голове выкручивали чувствительность на максимум. Чужие эмоции просачивались сквозь бетонные перекрытия, как ядовитый газ.

Прямо подо мной явно «датый» Виталик смотрел телевизор. Я не слышал звука, но чувствовал его состояние. Тупая, вязкая усталость, перемешанная с бессмысленным переключением каналов. Серый цвет, похожий на старую половую тряпку. Он пытался заглушить свои мысли мельканием картинок, но выходило плохо.

Этажом выше спала супружеская пара. Там фонило глухим, застарелым раздражением. Ржавый, неприятный оттенок. Они лежали в одной кровати, но между ними даже во сне была стена из взаимных претензий, которые они копили годами.

А где-то внизу по диагонали жил одинокий старик. Оттуда тянуло такой плотной тоской, похожей на мокрый войлок, что мне становилось трудно дышать. Это было физическое ощущение давления на грудную клетку.

Голова раскалывалась. Я зажмурился, мечтая о кнопке «Mute». Или о Бароне.

Сейчас я бы полцарства отдал, чтобы просто посидеть рядом с лохматой псиной и послушать, как он сопит.

Бессонница. Моя старая подруга из прошлой жизни.

Память, воспользовавшись моментом слабости, подсунула картинку.

Пару дней перед вылетом на Мальдивы.

Пентхаус в «Сити». Панорамное окно во всю стену. Москва внизу рассыпана бриллиантовой крошкой огней. Я стою у стекла, в руке бокал с виски. Лед тает, звякая о хрусталь.

В спальне, на дорогом сатине спит Марго. Или делает вид, что спит, ожидая, приду я или нет.

Я помню то чувство. Абсолютная и звенящая пустота. У меня было всё: деньги, власть, женщина с обложки, билеты в рай. А внутри — выжженная пустыня. Я смотрел на город и не чувствовал ничего, кроме скуки и легкого, фонового раздражения. Я был мертв уже тогда, просто сердце еще качало кровь.

Я моргнул, возвращаясь в реальность.

Хрущевка. Ободранные обои. Кружка с остывшим чаем «Принцесса Нури», покрытым противной пленкой. Долги. Враги и… опасность.

Но пустоты не было.

Внутри меня бурлил коктейль из страха напополам с азартом, злость и четкая цель.

Я был жив. По-настоящему, до скрипа зубов жив.

Я допил чай залпом, поморщившись от вяжущего вкуса.

Пора спать. Завтра важный день. Подготовка.

Утро встретило хмурым небом и мелким снегом, который превращал серпуховскую грязь в непролазное месиво. Идеальная погода для шпионских игр.

Я загнал «Шкоду» на стоянку у вокзала, но не пошел к поездам. Мой путь лежал к подвальному магазину с дешевой одеждой.

Кепка с длинным козырьком. Черная, без логотипов. Триста рублей. Медицинские маски — пачка. В нынешние времена человек в маске не вызывает подозрений, только одобрение бдительных граждан.

И, наконец, магазин «Одежда для всей семьи» в подвале соседнего дома. Запах там стоял специфический — смесь дезинфекции, дешевых духов и сырости.

Я рылся в вешалках минут двадцать, пока не нашел то, что искал. Ветровка. Серо-грязного цвета, на два размера больше, чем нужно Гене. Она висела на мне мешком, скрадывая фигуру, делая плечи покатыми, а силуэт — бесформенным. Цена вопроса — 1200 рублей.

Я распихал покупки по разным пакетам. Чеки не брал.

Может показаться, что это паранойя. Что я играю в Джеймса Бонда на минималках.

Нет. Это дисциплина.

В бизнесе империи рушатся не из-за глобальных кризисов. Они рушатся из-за мелочей. Из-за одной непроверенной подписи, из-за забытого в переговорной черновика или болтливого стажера.

Если Каспарян и его ищейки сели мне на хвост, то любая оплошность, любая цифровая метка или любой «светящийся» кусок одежды на камерах может стать концом. Я не имел права на ошибку.

С покупками я вернулся домой.

Сто третья.

Дверь открылась.

— Геночка! — Тамара Ильинична расплылась в улыбке. — А мы вот на прогулку собрались.

Я быстро перевел взгляд с неё вниз.

Золотистый, огромный лабрадор протиснулся между её ног и ткнулся холодным носом мне в колено. Хвост-пропеллер колотил по косяку двери.

— Привет, бродяга, — я присел на корточки, запуская пальцы в густую шерсть за ушами.

И мир выключили.

Щелк.

Интерфейс замолчал. Исчезла серая муть соседской депрессии, пропал ржавый звон чужого раздражения. Наступила блаженная, ватная тишина. Как будто ты вышел из цеха, где работают штамповочные прессы, в звукоизолированную комнату.

От Барона исходило тепло.

— Как же я рад тебя видеть, — тихо сказал я.

— Опять не спал? — голос Тамары Ильиничны прозвучал мягко, с нотками материнской заботы. — Вижу же. Глаза красные, лицо серое.