Ник Тарасов – Таксист из Forbes 2 (страница 39)

Блондинка тем временем продолжала голосить, совершенно не сбавляя оборотов. Ее возмущенные тирады разносились над МКАДом, словно трансляция через мегафон. Водители в соседних полосах начали реагировать: кто-то давил на клаксон, другие нарочито притормаживали, опуская стекла, чтобы получше разглядеть бесплатное утреннее шоу. Я ощущал, как вокруг нашего локального фиаско стремительно формируется толпа проезжающих мимо зевак, провоцируя дальнейшую пробку.

Я молчал демонстративно и расчетливо. За годы общения с неадекватными оппонентами я выучил наизусть: в конфликте с истеричкой холодное молчание выбешивает в разы сильнее любых, даже самых язвительных ответных слов. Мне нужно было выиграть время. Я спокойно достал свой поцарапанный кореец, переключил камеру в режим видеозаписи и начал плавно обходить место столкновения. Зафиксировал повреждения на своем багажнике, перевел объектив на разбитую морду белоснежного кроссовера, захватил в кадр номера и точное положение обеих машин относительно разметки.

— Вы чё снимаете⁈ Запрещаю снимать! — заверещала девица, делая резкий выпад в мою сторону.

Рванув трубку, она чуть не оставила там прядь волос. Она ткнула наманикюренным пальцем прямо в мою сторону.

— Пупсик, он меня снимает! Звони папе!

Я закончил круговую съемку и медленно повернулся к ней. В этот момент Макс Викторов окончательно перехватил управление речевым аппаратом Гены Петрова. Я произнес ровно, отстраненно и совершенно безжизненно. Именно с такой интонацией я когда-то закрывал вопросы с бунтующими миноритарными акционерами.

— Сударыня, мы на дороге общего пользования, и я имею полное право фиксировать обстоятельства ДТП. Предлагаю дождаться инспектора.

Слово «сударыня» сработало как звуковой шокер. Она захлебнулась очередным ругательством и замерла, хлопнув наращенными ресницами. Разрыв шаблона оказался слишком мощным, ведь в ее картине мира таксисты на мятых тачках так не разговаривают и с таким обледенелым спокойствием не смотрят в глаза. Пурпурное зарево вокруг ее фигуры нервно дернулось.

Следующие пятнадцать минут мы провели в абсолютной тишине, ожидая экипаж ДПС. И каждая из этих минут, проведенная на ледяном ветру под аккомпанемент проносящихся мимо фур, тянулась мучительно долго, казалась полноценным, изматывающим часом.

Мигалка патрульного «Форда» разрезала хмурое подмосковное утро сине-красными вспышками. Обледенелая машина ДПС припарковалась у обочины, противно скрипнув тормозами. Из салона нехотя вывалился инспектор — плотный капитан лет сорока с обветренным, кирпично-красным от пронизывающего ветра лицом. На его физиономии застыла вселенская скорбь человека, которому безвозвратно испоганили последние два часа долгой смены.

Капитан надвинул шапку поглубже, лениво щелкнул шариковой ручкой и побрел оценивать пейзаж. Геометрия перед нами развернулась предельно красноречивая. Мой разбитый задний бампер, вдавленный до самого лонжерона, идеально перекликался с раскуроченной мордой элитного белого кроссовера. Любой первокурсник автодорожного техникума без труда прочитал бы эту криминалистическую картину: удар строго сзади, нулевое боковое смещение. Скорость плюс дистанция, обеспеченные крайней невнимательностью водителя «Порша».

Но объективная физика стремительно капитулировала, как только на сцену вышел административный ресурс.

Дамочка в дорогом пуховике мгновенно сменила амплуа. Ранее визжавшая разъяренной кошкой, теперь она выдала мастер-класс театрального искусства, щедро роняя безупречные, полные горькой обиды слезы. Она ринулась прямо к прибывшему полицейскому, на ходу всучивая ему смартфон со включенной громкой связью. Из динамика прорвался густой, раскатистый бас. Собеседник на том конце провода привык отдавать приказы и абсолютно не был намерен сталкиваться с отказами. «Папа» излагал свою версию событий коротко, доходчиво и с явным прицелом на инстинкт самосохранения капитана.

Я сфокусировал взгляд на инспекторе, позволяя интерфейсу сделать свою работу. Пространство вокруг гаишника затянуло тусклым, монотонным фоном цвета мокрого асфальта. Рутина пополам с беспросветной усталостью. Ему до одури хотелось скинуть форму и уехать спать. Однако сквозь эту свинцовую толщу пробивалась тонкая, неприятно пульсирующая прожилка грязновато-болотного оттенка. Я прислушался к своим ощущениям. Там отсутствовала жадная зеленая вспышка предвкушения взятки, но зато четко ощущалось банальное, скользкое нежелание вступать в конфронтацию с обладателями связей и тугих кошельков. Работал рефлекс маленького винтика перед большой системой — привычка скользить по линии наименьшего сопротивления.

Инспектор почтительно кивнул телефону, отдал аппарат блондинке и достал потрепанный планшет с бланками. Ручка заскрипела по бумаге. Я сделал шаг вперед, аккуратно заглядывая поверх форменного рукава, и вчитался в появляющиеся каракули.

«…Водитель транспортного средства „Шкода“ совершил перестроение… не убедившись в безопасности выполняемого маневра… повлекшее столкновение…»

Каждое выведенное слово забивало надежный гвоздь в крышку гроба моей невиновности. Сказка превращалась в процессуальную быль.

— Я никуда не перестраивался, товарищ капитан, — спокойно произнес я, без малейшей тени заискивания в тоне. Макс Викторов внутри меня заговорил с отчетливым металлическим холодом. — Моя машина двигалась исключительно прямо в среднем ряду. Потрудитесь взглянуть на характер повреждений. Удар пришелся идеально по центру кормы. Здесь нет диагонального скольжения или притертостей на крыльях. Это стопроцентное несоблюдение дистанции со стороны второго участника.

Инспектор дернул щекой, недовольно скривив губы. Служители закона органически не переваривают ситуаций, когда чумазые водители эконома внезапно начинают сыпать трасологическими терминами вместо ожидаемого нытья или попыток разжалобить.

— Разберемся, гражданин, — буркнул он, отводя глаза в сторону покореженного металла. — Вы пока отойдите к своей машине и подождите.

Полицейский вновь опустил взгляд и продолжил вписывать в протокол все ту же фантастическую формулировку. Болотная прожилка в его ауре завибрировала с удвоенной силой, наглядно демонстрируя внутренний дискомфорт, который капитан успешно глушил отработанной годами бюрократической непробиваемостью.

Блондинка обладала превосходным звериным чутьем на слабость. Уловив благосклонность блюстителя порядка, она моментально пошла в атаку, наращивая градус истерики.

— Вот видите! Я же с самого начала говорила, он перестроился прямо передо мной! — победно взвизгнула девица, тыча наманикюренным пальцем в мой измятый багажник. — Я ему сигналила, моргала дальним светом, а этот идиот просто взял и затормозил! Чуть меня не убил!

Стоявший позади пупсик, до этого ограничивавшийся ролью молчаливого оператора, авторитетно закивал своей массивной челюстью. Он с готовностью подтверждал события параллельной вселенной, в которой старая потрепанная машина коварно бросается наперерез ни в чем не повинному немецкому автопрому.

Я стоял у обочины, обдуваемый ледяным сквозняком проносящихся мимо фур, и чувствовал, как внутри закипает вулкан ярости. Горячая, пульсирующая волна поднималась от живота к горлу, оставляя на языке едкий металлический привкус. Эта злость не имела ничего общего с бытовым раздражением. Мозг Макса Викторова, привыкший управлять империями и ломать конкурентов об колено, бунтовал против вопиющей, грязной несправедливости ситуации. Какая-то силиконовая кукла и уставший от жизни капитан прямо на моих глазах переписывали реальность, превращая меня в козла отпущения.

Пальцы сами собой сжались в кулаки; ногти болезненно впились в огрубевшую кожу ладоней. Хотелось подойти, вырвать этот чертов планшет из рук гаишника и швырнуть его под первую же проезжающую фуру. Хотелось заорать, чтобы эта девица забыла, как дышать. Но я заставил себя сделать долгий, медленный вдох через нос, заполняя легкие морозным воздухом. Я считал эмоции привилегией бедных, а ярость — плохим советчиком, когда требовалась математическая точность.

Я мысленно опустил рубильник, отсекая кипящие чувства и переводя систему в режим абсолютного, арктического холода. Мне нужен был расчет, основанный на цифрах, фактах и алгоритмах. Я отвернулся от скрипящего ручкой инспектора, сунул руки глубоко в карманы куртки и отошел на пару десятков шагов в сторону, делая вид, что пытаюсь согреться.

Зайдя за обледенелый отбойник, я вытащил свой потертый смартфон. Экран неохотно отреагировал на замерзшие пальцы. Разблокировав аппарат, я пролистал список контактов и нажал на вызов. Гудки шли бесконечно долго, смешиваясь с гулом трассы. Наконец, раздался щелчок, и в динамике заговорил заспанный Панкратов.

— Алле? Ген, ты на часы вообще смотрел? — прохрипел Серёга, явно недовольный ранней побудкой. — У меня только-только смена сменилась, я спать лег полчаса назад.

— Проснись, Серёга. Дело крайне срочное, — произнес я без интонаций. Панкратов на том конце провода что-то промычал. — Мне нужна видеозапись. Внешняя сторона МКАД, восемьдесят седьмой километр. Камеры ЦОДД. Точное время — час назад и до текущего момента.

Панкратов выдал длинную, многоэтажную конструкцию из отборного русского мата, живописно описывающую мое происхождение, МКАД и всю систему видеонаблюдения в целом.