Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ (страница 4)

А потом разберемся и со вшами. Всего-то нужно найти щелок. Или деготь.

Социальный лифт в девятнадцатом веке работает просто: на твою спину грузят плетеную корзину с березовыми поленьями весом килограммов под сорок, дают пинка для ускорения и указывают на лестницу.

— Тащи, немчура, — напутствовал Савва, вытирая сальные руки о фартук. — Да смотри, не наследи там. В предбанник к их высочествам понесешь. Лакей встретит. И рылом не води, в пол смотри. Понял?

Я кивнул, скрипнув зубами. Понял, чего ж не понять. Я теперь вообще очень понятливый стал.

Корзина впивалась в плечи, лямки резали даже через толстый слой кафтана. Я поднимался по черной лестнице, чувствуя себя осликом из Шрека, только без права на шутки и веселые песенки. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Из подвального ада я поднимался в чистилище.

С каждым пролетом воздух менялся. Исчезала кислая вонь немытых тел, уступая место аромату дорогого воска, лаванды и… страха. Да, здесь, наверху, пахло иначе, но напряжение висело в воздухе так же плотно, как угольная пыль внизу.

На площадке служебного входа меня перехватил вышколенный лакей в ливрее с позументом. Он посмотрел на меня как на кучу навоза, случайно закатившуюся на паркет.

— Сюда, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Живее.

Мы прошли по узкому коридору, обшитому деревянными панелями. За стеной слышались приглушенные шаги, звон фарфора, чье-то деликатное покашливание. Мир господ. Мир, где проблемы решаются росчерком пера, а не лопатой. Я шел, стараясь ступать тихо, хотя мои грубые сапоги грохотали по натертому полу как гусеницы танка.

— Сгружай здесь, — лакей ткнул пальцем в огромный ларь для дров, стоящий в углу просторной комнаты-предбанника. Сама комната была буферной зоной перед покоями. Высокие потолки, лепнина, изразцовая печь, сияющая белизной. — И тихо мне! Генерал занятия проводит.

Он исчез, оставив меня наедине с дровами и тишиной.

Я с облегчением скинул корзину. Спина отозвалась благодарным хрустом. Начал перекладывать поленья в ларь, стараясь не шуметь. Полено к полену. Аккуратно. Как дефрагментация диска — медленно и методично.

И тут за массивной дверью красного дерева раздался голос.

Не голос даже — визг. Тонкий, истеричный, наполненный таким ядом, что он мог бы прожечь лак на паркете.

— Вы издеваетесь надо мной, монсеньор⁈

Я замер с поленом в руках.

— Нет, генерал, — ответ прозвучал глухо. Уже слышимый ранее ломкий бас. Николай.

— «Нет, генерал»! — передразнил визгливый голос. Я узнал его. Ламздорф. Тот самый старик с плаца. Сейчас он звучал не как наставник, а как психопат, у которого сдали нервы. — Вы посмотрите на это! Посмотрите! Что это такое, я вас спрашиваю⁈

Пауза. Гнетущая, тяжелая тишина.

— Чернила, генерал.

— Чернила! — взвизгнул Ламздорф. — Грязь! Неряшливость! Вы Великий Князь или писарчук какой-то⁈ Вы — Романов! На вашем манжете пятно! Пятно размером с грош! Как вы смеете являться на урок в таком виде⁈

Я осторожно, стараясь не дышать, подошел ближе к двери. Щель была микроскопической, но звук проходил отлично.

— Я случайно задел чернильницу, когда писал перевод, — голос мальчика был ровным, безэмоциональным. Словно говорил автоответчик.

— Случайно⁈ У Романовых не бывает случайностей! Неряшливость в одежде есть признак неряшливости в мыслях! А неряшливость в мыслях ведет к крамоле и слабости!

Слышно было, как кто-то быстро зашагал по комнате. Тяжелые, дерганные шаги.

— Руку! — рявкнул генерал.

Сердце у меня пропустило удар. Я стоял в чужом времени, в чужом теле, с поленом в руках, и чувствовал, как стынет кровь. Это не мое дело. Сейчас я холоп. Я функция. Если меня застанут подслушивающим — запорют.

Но я не мог сдвинуться с места.

— Руку, я сказал! На стол!

Шорох ткани. Видимо, Николай положил руку на столешницу.

А потом раздался звук.

Он был коротким, сухим и страшным.

Хрясь!

Звук удара тяжелой деревянной линейки — или чего похуже — по живой плоти. По костяшкам пальцев.

Я дернулся, будто ударили меня. Полено сжал так, что кора впилась в ладонь.

Ни звука в ответ. Ни вскрика, ни стона. Гробовая тишина.

— Еще раз! — прошипел Ламздорф. — Чтобы вы запомнили, Ваше Высочество, что чистота мундира — это лицо империи!

Хрясь!

Снова этот влажный, резкий звук удара.

Внутри меня что-то перевернулось.

Я бывший айтишник. Я человек логики. Я знаю историю. Я знаю, что Николай I станет «Николаем Палкиным». Жестоким, педантичным, «оловянным» императором, который заморозит Россию на тридцать лет, проиграет Крымскую войну и умрет, оставив страну в руинах. Историки пишут про его «солдатскую тупость», про его ненависть к свободному слову.

Но сейчас, стоя за этой дверью, я слышал не будущего тирана.

Я слышал, как методично, удар за ударом, ломают психику ребенка.

Хрясь!

— Вы плачете? — голос Ламздорфа сочился презрением. — Слезы? Только женщины плачут! Глотайте! Терпите! Офицер должен быть из стали!

— Я не плачу, — глухо, сквозь зубы, ответил мальчишка. Голос дрожал, но не сорвался.

Я представил его там. Стоит навытяжку. Рука горит огнем, пальцы, наверное, распухли. А он смотрит прямо перед собой остекленевшим взглядом. Как на плацу.

Они не просто бьют его. Они перепрошивают его IOS. Они выжигают в нем эмпатию, человечность, живые эмоции, заменяя их на параграфы устава и страх совершить ошибку.

«Пятно на манжете». Господи, да в моем времени за такое даже учительница не на всех наорет. А здесь из-за капли чернил из человека выбивают душу.

Вот она, точка бифуркации. Вот где рождается история. Не в тронных залах, не на полях сражений. А в душной учебной комнате, где старый садист линейкой вбивает комплексы в голову будущего самодержца.

Николай молчал. И это молчание было страшнее криков. Он учился ненавидеть. Он учился терпеть боль и закрываться панцирем. Через полтора десятка лет он наденет этот панцирь на всю страну.

Я медленно опустил полено в ларь. Руки дрожали. Не от тяжести. От ярости. Холодной ярости.

Моя задача была проста: выжить, найти теплое место, устроиться инженером. Стать тем самым «фон Шталем», пить кофе по утрам и, может быть, изобрести паровоз на пару лет раньше Стефенсона. Плевать на политику.

Но теперь…

Я посмотрел на свои грязные руки. На загрубевшую кожу.

Я не могу это просто слушать. Это баг. Системная ошибка. Критическая уязвимость в ядре управления государством. Если этот мальчишка вырастет таким, каким его делают сейчас, то моё будущее и прошлое, вся история пойдет по тому же кровавому кругу.

Ламздорф продолжал что-то выговаривать, но его голос стал тише, бубнящим. Экзекуция закончилась. Воспитательный процесс завершен.

Я выпрямился. Спина больше не болела. Исчезло чувство униженности. Появилась цель.

Я не просто истопник. И не просто инженер.

Я пользователь с правами администратора, который случайно получил доступ к консоли в самый ответственный момент загрузки системы.

— Ладно, Ваше Высочество, — прошептал я одними губами, глядя на закрытую дверь. — Потерпи немного. Мы этот баг пофиксим.

С этого момента я перестал быть пассивным наблюдателем.

Подхватив пустую корзину, я шагнул к выходу.

Теперь у меня был план. И начинался он не с паровых котлов, а с защиты одного конкретного подростка.

Ночная смена во дворце — это отдельный вид сюрреализма. Днем здесь муравейник: шуршат шелка, гремят шпоры, лакеи носятся с подносами, как курьеры в «черную пятницу». А ночью этот каменный левиафан засыпает. Коридоры превращаются в бесконечные, гулкие тоннели, где каждый твой шаг звучит как выстрел, а тени от канделябров пляшут на стенах какой-то свой, жутковатый танец.