Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ (страница 3)

Он вдруг хищно улыбнулся, и мне эта улыбка совсем не понравилась.

— Говоришь, с механикой знаком? Тепло любишь, наверное? Вот и отлично. У нас как раз в печниках недобор. Истопник третий день в запое, печи чистить и топить некому.

— Я инженер, а не кочегар! — возмутился я для проформы, хотя внутри все ликовало. Живой! Не побили!

— А вот и проверим, какой ты инженер, — усмехнулся толстяк. — Митрич! Тащи этого… фон Шталя в подвалы. К печам. Пусть уголь кидает да золу выгребает. А там видно будет. Если врет и сбежать надумает — ноги переломать. Если работать будет, то пайку не жалейте.

— Слушаюсь, Карл Иваныч!

Меня снова схватили, но уже не так грубо, все-таки статус «спорного немца» давал некий иммунитет от зуботычин. Потащили прочь из кабинета, но не на улицу, а в глубь коридора, к темной лестнице, ведущей вниз.

Мы спускались все ниже. Воздух становился суше и горячее. Каменный холод дворцовых коридоров сменился душным жаром преисподней.

Подвал оказался огромным сводчатым залом, напоминающим декорации к фильму про инквизицию или начало промышленной революции. В полумраке, разгоняемом лишь отблесками пламени, стояли печи. Огромные кирпичные монстры. От чугунных заслонок веяло таким жаром, что у меня перехватило дыхание.

Это тебе не серверная с климат-контролем. Это сердце дворца. Его горячее и закопченное нутро.

Митрич толкнул меня к куче угля, где валялась огромная, погнутая лопата.

— Вон твой инструмент, «инженер». Давай, покажи что умеешь. А то замерзнут их высочества наверху, так тебе первому башку и оторвут.

Он хохотнул и захлопнул за собой увесистую, обитую железом дверь.

Я остался один. В красноватом полумраке, среди угольной пыли и рева огня.

Жар бил в лицо, высушивая пот. Я медленно подошел к ближайшей топке и взял лопату. Тяжелая и неудобная, хотя, черенок отполирован сотнями ладоней до блеска.

— Ну здравствуй, новая работа, — прошептал я, взвешивая лопату в руке. — Максим фон Шталь приступает к обязанностям.

Я зачерпнул уголь и с размаху швырнул его в гудящее чрево печи. Пламя взревело, принимая подношение.

Глава 2

Ад имеет вполне конкретный запах. Он пахнет не серой, как пишут в классических книжках, а прелой шерстью, прокисшими щами и застарелым потом, который въелся в стены за десятилетия. И еще, конечно же, угольной пылью. Она была везде: в носу, в ушах, скрипела на зубах, забивалась в поры так, что я начал походить на шахтера из забоя, только без каски и фонарика.

Первые сутки слились в один бесконечный, мутный поток физического страдания. Это тело, хоть и было крепким, явно не привыкло работать без перекуров и нормального питания. Мышцы горели огнем, спина ныла так, словно вместо позвоночника мне вставили ржавый лом.

— Шевелись, немчура! — окрик старшего истопника, кривого на один глаз мужика которого звали Савва, был моим будильником, начальником и законом божьим в одном лице. — Опять замешкался? Баре мерзнут!

Я скрипел зубами, подхватывал очередную охапку поленьев и тащил ее к прожорливой пасти печи. Их тут было пять — огромных, кирпичных монстров, пожирающих дрова и уголь с аппетитом стада голодных динозавров. И каждая требовала внимания. Почистить поддувало, выгрести золу, закинуть топливо, проверить заслонки…

Еда… О, это отдельная песня. Когда принесли общий котел, я едва сдержал рвотный позыв. Какое-то серое варево, в котором плавали куски сала с кожей и щетиной. Запах был такой, что моё изнеженное сознание, привыкшее к доставке суши и бизнес-ланчам, сжалось в комок и заявило протест.

— Не жрешь? — Савва ухмыльнулся, обмакивая ломоть черствого хлеба в жижу. — Ну-ну. К вечеру и не такое сожрешь. Баринам-то рябчиков подают, а нам — что бог послал.

Я отвернулся, глотая слюну. Голод тот еще предатель. Он выключает брезгливость, выключает гордость. К вечеру я действительно ел. Ел это варево, стараясь не думать, из кого оно сварено и мыли ли котел после прошлой недели. Деревянная ложка с обгрызенными краями царапала губы, но тепло, разлившееся по желудку, казалось лучшим ощущением в мире.

Но самым страшным были не голод и не усталость.

Вши.

В XXI веке мы забыли, что это такое. Мы боимся вирусов, утечки данных, падения биткоина. А здесь враг ползал по твоему телу. Мелкий, кусачий и воистину вездесущий. Я чесался неистово, до крови, раздирая кожу грязными ногтями. Казалось, эта живая шевелящаяся масса покрывает меня целиком.

— Чешешься? — хмыкнул кто-то из «коллег» в темноте, когда мы повалились спать на кучу ветоши в углу. — Это дело привычное. Банька только по субботам, да и то…

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и чувствовал, как по мне бегают эти твари. Мне хотелось выть. Хотелось содрать с себя эту кожу, сжечь эту одежду. Я — инженер, специалист по кибербезопасности, человек, у которого дома робот-пылесос по имени «Веник» убирает каждую пылинку. А теперь я корм для насекомых в подвале императорского дворца.

«Спокойно, Макс, — шептал я себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Это просто биология. Паразиты. Ты выше этого. Ты должен выжить».

Чтобы не сойти с ума, я начал думать. Профессиональная деформация.

Я смотрел на печи. Я слушал, как гудит огонь. Я наблюдал, как дым, вместо того чтобы бодро устремляться вверх, лениво клубится, иногда выплевывая облака сажи обратно в помещение.

— Какого хрена? — пробормотал я вслух на вторые сутки, вытирая лицо грязной ветошью.

— Чего бормочешь? — тут же среагировал проходивший мимо с ведром воды парнишка-подмастерье.

— Тяга, — буркнул я, не глядя на него. — Тяга ни к черту.

Дрова улетали кубометрами. Уголь центнерами. Мы таскали их, сбивая спины, а тепла наверху явно не хватало, судя по тому, как часто прибегали лакеи и орали, чтобы мы «поддали жару». КПД этой системы стремился к уровню интеллекта моего здешнего надсмотрщика — то есть к нулю.

Я подошел к ближайшей печи, когда Савва отлучился «до ветру». Приложил руку к кладке. Горячо, но неравномерно. Заглянул в поддувало. Я видел, как пламя лижет свод, но вместо того, чтобы идти в каналы и греть тело печи, оно практически напрямую вылетало в трубу.

Теплопотери колоссальные. Мы греем атмосферу. Мы топим небо над Петербургом, а не дворец.

— Идиоты, — с чувством сказал я. — Кто это проектировал? Пьяный каменщик левой пяткой?

Меня охватила знакомая злость. Та самая, «инженерная» злость, когда видишь кривой код или убогую архитектуру, которую можно исправить за пару часов работы, если руки растут из плеч.

В перерыве, когда Савва храпел на лавке, а остальные вяло жевали хлеб, я нашел кусок угля потверже. Подошел к единственному относительно светлому участку стены, где копоть была не такой густой.

Рука сама начала чертить.

— Так… Если изменить угол наклона здесь… — бормотал я, проводя жирную черную линию. — Сузить дымоход на выходе… Создать завихрение…

На стене начала проступать схема. Грубая и примитивная, но, тем не менее, верная. Принцип свободной циркуляции газов. В мое время это знал любой печник-любитель, посмотревший пару роликов на Ютубе. Здесь же, видимо, топили по старинке — чем больше дров, тем лучше, а физика пусть идет лесом.

— Добавить бы сюда «камеру дожига»… — я увлекся. Я забыл про вшей, про ноющую спину и вонь. Мозг включился на полную мощность. Я чертил разрезы, ставил стрелочки движения воздушных потоков, прикидывал сечение каналов.

Это было моим спасением. Моим якорем. Пока я решал инженерную задачу, я не был бесправным холопом Максимом, которого могут запороть за косой взгляд. Я был Максимом фон Шталем. Специалистом, инженером. Я восстанавливал свое «я» через эти угольные линии на стене.

— Ты чего это малюешь, ирод? — раздался за спиной сонный, но грозный голос Саввы.

Я не вздрогнул. Я медленно опустил руку с углем и повернулся. В глазах старшего истопника читалось недоумение пополам с желанием дать мне затрещину. Он уставился на мои чертежи — какие-то непонятные закорючки, стрелки да прямоугольники. Для него это была китайская грамота. Или колдовство.

— Это, Савва, — сказал я спокойно и твердо, глядя ему прямо в единственный глаз, — способ сделать так, чтобы мы дров таскали в два раза меньше, а барам наверху было теплее.

— Брешешь, — неуверенно буркнул он, подходя ближе и щурясь. — Как это — дров меньше, а тепла больше? Колдун, что ли?

— Наука, — отрезал я, вытирая черные от угля руки о штаны. — Механика. И физика движения газов.

Савва почесал в затылке, разглядывая схему. Ему явно хотелось обвинить меня в ереси и дать по шее, но перспектива таскать меньше дров сработала как магическое заклинание. Лень — двигатель прогресса, даже в девятнадцатом веке.

— Ну-ну, — наконец выдавил он. — «Механика»… Смотри мне, немец. Ежели урядник увидит, что стены портишь — шкуру спустит. А пока… иди дров принеси! Ишь, расселся, ученый…

Он пнул меня в сторону выхода, но я заметил, как он, прежде чем вернуться на лавку, еще раз оглянулся на мои рисунки. С опаской и любопытством.

Я пошел к поленнице, кривясь от боли в пояснице, но внутри меня горел маленький, злой огонек торжества.

Я заставлю этот чертов дворец работать эффективно. Даже если мне придется переложить каждый кирпич своими руками. Это будет мой первый проект. Мой «Hello, World» в этом варварском мире.