Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 8)

Я замер. Михаил Павлович. Младший брат. Двенадцать лет. Рыжий, веснушчатый пацан, которого я видел мельком пару раз во дворе. Он вечно носился с деревянной саблей и орал «Ура!», пока его гувернеры не загоняли обратно в класс.

— Что с ним? — спросил я тихо.

Николай медленно разжал кулаки, посмотрел на свои ладони, потом снова сжал.

— Ламздорф, — произнес он, и в этом имени было столько яда, что можно было отравить полк гусар. — Сегодня на уроке чистописания. Миша… он старался. Честно старался. Но у него почерк… курица лапой лучше пишет.

Знаю. Видел я эти каракули. У Романовых вообще с каллиграфией беда, генетическая, видимо.

— Он выводил твердый знак. «Ъ». Ошибся в нажиме. Клякса вышла и хвостик кривой.

Николай замолчал, набирая воздух. Ему было физически больно это говорить.

— Генерал взял линейку. Ту, тяжелую, самшитовую, с бронзовым кантом. И по пальцам. По фалангам. Три раза. Со всей силы.

У меня внутри что-то оборвалось.

— По правой? — уточнил я, уже зная ответ.

— По правой. У Миши кисть распухла, как подушка. Он перо держать не может, ложку за обедом в кулаке зажимал, как мужик, потому что пальцы не гнутся. А этот… — Николай сглотнул, — этот старый упырь стоял над ним и улыбался. Говорил, что «боль укрепляет память».

Я смотрел на будущего императора и видел, как в нем закипает та самая, знаменитая романовская ярость. Я читал про нее в мемуарах. Николай I умел смотреть на людей так, что они падали в обморок. Сейчас этот взгляд формировался прямо передо мной.

— Я хотел пойти к нему, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прямо сейчас. Взять что-нибудь тяжелое…

Николай сделал жест рукой — резкий, хватательный, будто сжимал чье-то горло.

— … и объяснить ему. Раз и навсегда. Чтобы он больше никогда не смел трогать Мишу.

Ситуация была патовая.

Если Николай сейчас сорвется, ворвется в покои Ламздорфа и устроит мордобой, последствия будут катастрофическими. Генерал только этого и ждет. Он напишет слезную депешу Александру: «Ваше Величество, ваши братья совершенно отбились от рук, они опасны, нападают на учителей, нужен строжайший карцер и изоляция».

И Александр поверит. Или сделает вид, что поверил. И тогда прощай, мастерская. Прощай, прогрессорство. Николая запрут, меня вышлют или вздернут. И обоих будут бить еще сильнее, в назидание.

Я не мог вмешиваться напрямую. Михаил — не мой ученик. Я для него — пустое место, «Макс-истопник». Лезть к Великому Князю с советами через голову официального воспитателя — это верный способ укоротить себе жизнь.

Но я мог вооружить Николая. Не штуцером, а чем-то более убойным в дворцовых интригах.

— Сядьте, — сказал я жестко.

Николай дернулся, словно хотел возразить, но послушался. Привычка подчиняться команде наставника сработала быстрее обиды.

— Вы сейчас хотите пойти и набить ему морду. Благородно. По-гусарски. Но глупо.

Он вспыхнул:

— Ты не видел его рук, Максим!

— Тише! — я поднял ладонь. — Я верю. Я знаю, что это больно. Но подумайте: почему Ламздорф это делает? Думаете, ему так важен твердый знак? Или каллиграфия?

Николай нахмурился.

— Он садист. Ему нравится мучить.

— Именно. Ему нравится реакция. Ему нравится видеть страх в глазах ребенка. Ему нравится, когда Миша плачет, когда он сжимается в комок, когда вы, Николай Павлович, белеете от бессильной злобы. Он этим питается. Как вампир кровью, он питается вашими эмоциями. Это дает ему чувство власти.

Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Если Михаил сейчас покажет, что ему больно, если вы устроите скандал — генерал победит. Он получит свою порцию удовольствия. И завтра он ударит снова, потому что это работает. Кот играет с мышью, пока мышь пищит и бегает.

Николай молчал. Желваки на его скулах перестали ходить ходуном, взгляд стал более осмысленным. Он начинал слушать.

— И что делать? — спросил он глухо. — Терпеть? Смотреть, как он калечит брата?

— Нет. Не терпеть. Воевать. Но не кулаками, а головой.

Я присел на корточки перед ним, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Мы сменим тактику. Лишим его корма.

— Как?

— Сделайте из Михаила зеркало. Или камень. Научите его быть… скучным.

Николай удивленно приподнял бровь.

— Скучным?

— Идеально, тошнотворно скучным. Послушным. Безупречным. Когда Ламздорф рядом — Михаил должен превращаться в заводную куклу. «Да, генерал». «Слушаюсь, генерал». «Виноват, генерал». Никаких слез. Никаких возражений и страха в глазах. Пустота.

Я видел, как шестеренки в голове Николая начали вращаться. Он был умным парнем. Он понимал механику не только железа, но и людей.

— Если он не будет получать то, чего хочет, ему это быстро надоест, — пробормотал он.

— Точно. Представьте, что Ламздорф бьет по клавише, ожидая звука, а звука нет. Тишина. Раз ударит, два… А потом ему станет скучно. Садисту неинтересно мучить манекен. Он ищет живое.

Николай потер подбородок.

— Миша вспыльчивый. Ему трудно сдержаться.

— Объясните ему, что это игра. Военная хитрость. Скажите, что он — разведчик в тылу врага. Его задача — не выдать себя. Пусть внутри он материт генерала последними словами, пусть представляет, как тот горит в аду. Но снаружи — лед.

Я положил руку ему на колено.

— Это не трусость, Ваше Высочество. Это броня. Змею не побеждают, пытаясь перекусить её зубами. Ей просто не дают повода ужалить. Пусть он станет скользким, гладким и неуязвимым. Пусть генерал ищет зацепку и не находит её. Это взбесит Ламздорфа больше, чем любой ваш скандал.

Николай медленно кивнул. В его глазах загорелся новый огонек — не ярости, а азарта. Он увидел решение и схему.

— А когда Ламздорфа нет… — продолжил я.

— … пусть живет как хочет, — закончил за меня Николай. — Пусть орет, бегает, ломает стулья. Главное — не при нем.

— Да. Разделите мир на две части. В одной — театр для старого дурака. В другой — свобода. Вы сохраните ему психику, Николай. И руки.

Утро началось как обычно не с кофе, а с новостей от «дворового радио». Всегда молчаливый Кузьма, сегодня с самого порога излучал какую-то хитрую, почти заговорщицкую вибрацию. Он возился у верстака, протирая ветошью тиски, и то и дело косился на меня, явно ожидая вопроса.

Я не выдержал первым.

— Ну, выкладывай, — буркнул я, проверяя центровку сверла. — Чего ты мнешься, как девка на выданье?

Кузьма расплылся в улыбке, обнажив крепкие, хоть и желтые от табака зубы.

— Да так, герр Максим… Слух прошел. Говорят, Его Высочество Николай Павлович вчерась в библиотеке с младшим братом сидели. Часа два, не меньше.

Я замер, не донеся сверло до дерева. Два часа? Обычно уроки заканчиваются быстрее, а добровольно сидеть над книгами Романовы не рвутся, если это не фортификация.

— И что? — спросил я, стараясь выглядеть равнодушным. — Учатся дети. Дело богоугодное.

— Так оно… — Кузьма понизил голос, словно мы обсуждали государственную измену. — Лакеи сказывают, смех оттуда слышался. Тихий такой, но веселый. И Михаил Павлович, говорят, вышел оттуда не зареванный, как обычно после генерала, а… задумчивый. Спокойный, будто ему пряник медовый дали, а не очередной нагоняй.

Смех. В библиотеке, которая обычно служит местом пыток латынью и древнегреческим. Это было интересно.

Весь день я ходил сам не свой. Работа валилась из рук. Я гонял в голове наш вчерашний разговор. Как четырнадцатилетний пацан пересказал мою лекцию про «зеркало» и «скуку» двенадцатилетнему брату? Смог ли подобрать слова? Или, как это часто бывает с подростками, упростил все до банального «терпи, казак, атаманом будешь»?

Мне было важно знать. Это был тест не для Михаила, а для самого Николая. Тест на педагогическую зрелость. Если он сумел объяснить стратегию пассивного сопротивления ребенку, которого бьют, значит, он понял суть управления куда глубже, чем я надеялся.

Вечер опустился на Зимний дворец синей, морозной вуалью. Мастерская наполнилась тенями, пляшущими от дрожащего пламени свечей. Потап с Кузьмой ушли, оставив меня наедине с недоделанным шомполом и собственными мыслями.