Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 7)

— Вы уперли его в ключицу. Будет больно, и синяк останется такой, что Агрофена Петровна решит, будто вас били поленом. В ямку плеча, в мясо. Вот сюда. Пусть отдача уйдет в корпус, а не в кость.

Николай послушно переставил оружие. Вздохнул. Плечи расслабились.

— Понял. Давай еще раз.

Перезарядка. Порох, пуля с легким нажимом, капсюля нет — полка. Без суеты.

Второй выстрел.

Грохот ударил по ушам. На этот раз фонтанчик снега взметнулся гораздо ближе к щиту, буквально в полушаге от левого края.

Николай не опустил ствол сразу. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Я видел, как он анализирует отдачу, совсем не похожую на резкий пинок обычного армейского мушкета. Баланс, который мы так долго ловили, выстругивая лишние граммы ореха, теперь работал на него. Винтовка не клевала носом, она стала продолжением его рук.

— Лучше, — сказал он, и в голосе уже не было злости, только рабочий азарт. — Я чувствую ее. Она… хочет попасть, Максим.

— Так позвольте ей это сделать. Палец на спуск не кладите глубоко. Только подушечкой. Тяните плавно, пока выстрел сам не произойдет.

Третий заход.

Тишина на полигоне стала плотной, как войлок. Даже ветер, кажется, решил взять паузу. Николай замер. Вдох. Выдох. Пауза.

БАХ!

Я вскинул трофейную подзорную трубу, которую Карл Иванович «одолжил» у кого-то из флотских.

Даже без оптики было видно. Щит дернулся, словно его пнули невидимым сапогом. С правого края полетело облако белой щепы, хорошо заметное на фоне серого неба.

— Еще, Ваше Величество! Только уже в дальнюю, — подбодрил я Николая. Мы быстро зарядили, он приложился к прикладу. Вдох, выдох…

БАХ!

Было едва видно как от щита полетели щепки. Звук попадания прилетел к нам спустя две секунды.

Унтер, стоявший чуть поодаль повернулся к нам. Он смотрел на мишень, под которой стоял щит. Потом на нас. Потом снова на березу. Полверсты. В его голове, сейчас происходило короткое замыкание. Мушкет бьет на двести шагов. Штуцер — на триста, и то если стреляет Бог. А тут…

— Попадание! — заорал издали другой унтер с диким голосом, забыв про субординацию и свое место. Сорвал шапку и махнул ей. — Есть! В правый край, но в доске дырка! Ваше Высочество! Попали!

Николай выдохнул, и облако пара вырвалось из его рта вместе с напряжением. Но он не стал прыгать от радости.

Его руки заработали как автомат.

Приклад на землю. Бумажный патрон — зубами хрусть. Порох в ствол. Пулю — в дуло. Шомполом — вжик. Полка. Взвод.

Десять секунд. Может, двенадцать.

Это была не перезарядка, это был танец. Те самые движения, которые мы отрабатывали в мастерской до мозолей, до автоматизма и состояния «могу сделать во сне с завязанными глазами».

Четвертый выстрел прогремел едва ли не раньше, чем унтер успел надеть шапку обратно и отбежать от мишени.

Щит снова дернулся. На этот раз щепки не полетели — пуля прошла чисто.

— Центр! — завопил солдат, глядя в трубу. — Господи помилуй, аккурат в пузо!

Пятый выстрел. Снова быстрая перезарядка, снова мягкий толчок в плечо.

— Рядом! — донеслось от унтера. — С ладонь от предыдущей!

Николай опустил штуцер. От ствола шел сизый дымок, пахнущий сгоревшим порохом и триумфом.

Я стоял и смотрел на него. Четырнадцатилетний пацан. На дистанции в пятьсот метров. Из оружия, собранного в сарае на коленке. Он положил две пули подряд в круг диаметром тридцать сантиметров.

Генералы, которые до сих пор спорили о пользе штыка, увидев это, поседели бы на месте. Вся тактика плотных колонн, все эти красивые построения, где солдаты идут умирать под барабанную дробь, только что превратились в тыкву. Один такой стрелок может выбить офицеров целой роты еще до того, как те поймут, что бой начался.

Мы подошли к мишени, которую солдаты уже подтащили ближе, пыхтя и скользя сапогами по грязи.

Я провел пальцем по отверстию.

Сосновая доска в три пальца толщиной. Вход — аккуратный, круглый, словно сверлом прошлись. А выход…

Сзади доску вырвало кусками. Щепа торчала во все стороны. Пустота в «юбке» пули Минье сработала не только как обтюратор, но и как механизм разрушения. Попадая в цель, мягкий свинец деформировался, превращаясь в гриб, который рвал волокна и крушил все на своем пути. Если бы это был человек… Бр-р-р. Лучше не думать. Хирургия тут была бы бессильна.

Поворачиваюсь к унтеру. Тот вертел щит в руках, трогал пробоины грубым пальцем и бормотал что-то непечатное, смешанное с молитвами.

— Ваше благородие… — он поднял на меня взгляд, в котором плескался суеверный ужас. — Это ж… Это ж как? Она ж… Это ж пол версты почитай! И насквозь! Да ни одно ружье…

Он не мог подобрать слов. Его мир рухнул.

Я посмотрел на Николая.

Он стоял, опираясь на штуцер, как на посох. Ветер трепал полы его шинели, но он, кажется, даже не чувствовал холода. В его глазах горел такой восторг, что у меня самого защипало в носу.

В этот момент я готов был простить себе все: подвал, бессонные ночи и даже страх. Ради этого взгляда стоило рискнуть шкурой.

Но мальчишка исчез так же быстро, как появился.

Николай выпрямился. Черты лица заострились, взгляд стал колючим. Он медленно повернул голову к солдатам.

— Слушайте сюда, — произнес он негромко, но так, что унтер и второй солдат мгновенно вытянулись в струнку, забыв про дырявую доску. — Оба.

Голос.

Это был не ломкий голос подростка, который мы слышали в мастерской, когда он радовался удачной пайке. Это был голос Романова.

— То, что вы сейчас видели, — чеканил он, глядя им прямо в глаза, — является государственной тайной высшего приоритета. И личным подарком для Его Величества Императора.

Солдаты замерли, боясь дышать.

— Если хоть одно слово, хоть намек покинет ваши рты раньше времени… Если вы проболтаетесь в кабаке, бабе своей нашепчете или спьяну похвалитесь… Я буду считать это изменой.

Слово «измена» повисло в холодном воздухе, как могильная плита.

— А вы знаете, что бывает за измену, — закончил он почти ласково, и от этой ласковости у меня самого мурашки побежали по спине.

— Так точно, Ваше Высочество! — рявкнул унтер, бледнея. — Могила! Ни гу-гу! Крест целуем!

Я смотрел на них и верил. Не потому что они боялись шпицрутенов — русского солдата поркой не удивишь. Они боялись и боготворили то, что увидели. Чудо-оружие. В их глазах сейчас стояло то самое древнее уважение воина к силе, которая может защитить, а может и покарать.

Николай кивнул, принимая их клятву. Потом повернулся ко мне и подмигнул. Едва заметно, одним глазом.

Мол, видел, Макс? Я учусь. Не только стрелять.

Глава 4

Штуцеры мы спрятали надежно в нашей «оружейной мануфактуре». Завернули в ветошь, уложили в нишу, сверху прикрыли доской и для верности засыпали кучей стружки, которую Потап, специально копил три дня «для тепла». Если Ламздорф или его ищейки сунутся сюда с обыском, им придется перерыть кубометр мусора, прежде чем они найдут хоть что-то интересное.

Я отряхнул колени, сел на табурет и приготовился ждать. По плану у нас сегодня была теоретическая часть — разбор полетов после стрельб и обсуждение баллистических таблиц. Я даже заготовил грифель и пару чистых листов, чтобы нарисовать траекторию пули Минье.

Дверь распахнулась без стука.

Николай вошел не как обычно — стремительно, а будто к его ногам привязали пудовые гири. Лицо его напоминало гипсовую маску, губы сжаты в нитку, желваки ходят ходуном, а в глазах — ледяная крошка.

Он молча прошел к верстаку и сел на край, свесив ноги.

Никаких «здравствуй, Максим». Никаких вопросов про таблицы.

Я отложил грифель. Баллистика отменялась. Тут явно прилетело что-то потяжелее свинцовой пули.

— Михаил, — выплюнул он коротко, глядя в стену.