Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 9)

Дверь скрипнула.

Николай вошел тихо. Он снял шинель, аккуратно повесил её на гвоздь и прошел к своему месту. Взял в руки деталь курка, которую мы начали вчера, повертел на свету, оценивая фронт работ.

Я молчал. Ждал. Нельзя лезть под кожу, когда там идет какой-то важный внутренний процесс.

Пять минут мы работали в полной тишине. Только шуршание напильника о сталь да треск уголька в печи. Эта тишина не была тягостной. Она была плотной, как хорошо подогнанная деталь.

— Я рассказал Мишке про шестеренки, — вдруг произнес он, не отрываясь от работы.

Я отложил инструмент. Поднял бровь, хотя он этого не видел:

— Про шестеренки? Я вроде говорил про зеркало.

Николай отложил деталь и посмотрел на меня. В его глазах, сейчас стояла какая-то странная, пыльная усталость. Мудрость, которой не должно быть в четырнадцать лет.

— Зеркало он бы не понял, Максим. Зеркало — это абстракция. А Мишка… он конкретный. Ему нужно то, что можно потрогать.

Он невесело усмехнулся уголком рта.

— Я сказал ему: Ламздорф — это шестеренка. Большая, старая и ржавая шестеренка в огромном механизме. Она скрипит, визжит, её плохо смазали при рождении. У неё кривые, острые зубцы. И если ты, дурак, суешь между ними свои пальцы — тебя зажует. Перемелет кости и не заметит. Не потому что она злая, а потому что она — железяка. Крутится и крутится.

Я слушал и чувствовал, как у меня по спине бегут мурашки. Это было гениально. Он взял мою сложную психологическую концепцию и перевел её на язык нашего сарая, на язык, который был понятен в это время.

— И что Михаил? — спросил я тихо.

— Слушал, открыв рот. Я сказал ему: стой в стороне, Миша. Смотри, как она вертится. Если надо — капни масла, скажи «слушаюсь», чтобы не скрипела так сильно. Но внутрь не лезь. Пусть она крутится впустую, мимо тебя. Ты — инженер, ты выше железки.

Мальчишка создал свою метафору. Понятную, жестокую и абсолютно точную для их реальности.

— А он спросил… — Николай замялся, теребя пуговицу на манжете, — … он спросил: «А что, если я хочу эту шестеренку сломать? Взять лом и — хрясь!».

Вполне естественное желание для пацана, которого бьют линейкой.

— И что вы ответили?

Николай выпрямился, и в его осанке промелькнуло что-то царственное.

— Я ответил: чтобы сломать механизм, нужно сначала понять, как он работает, брат. Найти уязвимое место. Шпонку выбить или вал перепилить. А для этого нужно стоять рядом и смотреть, изучать, а не лежать под ним с раздавленными пальцами и орать от боли. Мертвый инженер механизм не починит и не сломает.

Я медленно кивнул. Это были мои слова, сказанные ему месяцы назад, в самом начале нашего знакомства, когда я объяснял принципы работы парового котла. Но теперь они вернулись ко мне бумерангом, пройдя через призму его личного опыта. Он не просто запомнил. Он осознал.

— Мишка обещал, — сказал Николай, глядя мне прямо в глаза. — Обещал быть умным. Не храбрым, а умным. Это ведь правильно, Максим? Быть умным, а не героем?

— Это самое правильное, что можно придумать в нашей ситуации, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как в горле встает предательский ком.

Мне пришлось отвернуться к верстаку, якобы чтобы поправить фитиль в лампе. Глаза защипало. Черт возьми, я становлюсь сентиментальным.

Я думал о том, что в той истории, откуда я пришел, Николай и Михаил тоже были близки. Но там их объединяла казарма, муштра и общий страх перед отцом, перед ответственностью. Они были шестеренками, которые система подогнала друг к другу ударами молотка.

А здесь… Здесь, в этом пыльном сарае, пропахшем металлической стружкой, рождалось что-то иное. Братство, основанное не на крови и не на страхе, а на понимании. На тихом, осознанном инженерном сопротивлении. Они учились не прогибаться под систему, а разбирать её на части.

И я вдруг отчетливо понял: если я смогу сохранить это, если Николай вырастет человеком, который защищает слабых не кулаком и окриком, а умом и расчетом… То все оно того стоило. И тот офицер с хрустнувшей шеей в подвале, и горящий дом, и мой ночной кошмар, и риск закончить жизнь на эшафоте. Все это — допустимая цена за одного умного императора.

Николай вздохнул, стряхнул с себя оцепенение и снова взял в руки напильник.

Вжик. Вжик.

Звук металла о металл наполнил мастерскую. Мы работали плечом к плечу, не говоря больше ни слова.

Герр Карл Иванович влетел в нашу обитель как шаровая молния, которой приделали ноги и нарядили в сюртук. Вид у управляющего был такой, словно он только что лично видел всадников Апокалипсиса, и те потребовали у него отчёт по дровам за прошлый квартал. Он запер дверь, привалился к косяку и начал хватать ртом воздух, пуча глаза так, что я всерьёз испугался за его сосуды.

— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая с лысины парик и начиная обмахиваться им как веером. — Беда! Генерал… Ламздорф… он вызвал Михаила Павловича! Внеурочно!

Я, сидевший над чертежом затвора (чисто теоретическим пока, но мечтать не вредно), выронил грифель. Он покатился по столу и со стуком упал на пол.

— Когда? — спросил я, чувствуя, как в желудке снова начинает ворочаться холодный ком.

— Только что! — взвизгнул Карл. — Велел принести тетради по чистописанию и арифметике за всю неделю. Сказал: «Хочу проверить усердие». А лицо у него при этом было… о, майн гот, словно он собирался эти тетради жрать вместе с учеником!

Я медленно поднялся.

Это была ловушка. Подлая «ламздорфовская» ловушка. Он почувствовал, что теряет контроль. Тишина и послушание, которые мы устроили ему в последние дни, не успокоили зверя, а лишь раздразнили его. Он искал повод. Он хотел крови. И выбрал самое слабое звено — двенадцатилетнего мальчишку, у которого нервы натянуты как струны.

Если Миша сейчас сорвётся… Если он огрызнётся, если швырнёт чернильницу или просто посмотрит на генерала с той самой романовской ненавистью… Всё рухнет. Ламздорф получит свой повод, устроит показательную порку, запрёт обоих братьев, а меня, как «дурное влияние», сотрёт в порошок.

— Николай знает? — спросил я.

— Нет! Его Высочество на верховой езде. Миша один пошёл.

Один. Без старшего брата и без поддержки. Маленький мальчик против старого садиста с линейкой.

Я подошел к окну. Там, во дворе, было сыро и серо. Где-то в недрах дворца сейчас шла битва. Битва не на кулаках, а на выдержку. Я представил себе Михаила: рыжего, веснушчатого, сжимающего кулачки так, что ногти впиваются в ладони. Вспомнил слова Николая: «Мертвый инженер механизм не починит».

«Держись, пацан, — мысленно взмолился я. — Просто будь скучным. Будь серым. Будь мебелью. Не дай ему увидеть тебя настоящего».

Минуты текли, как густой мед. Карл Иванович мерил шагами мастерскую, бормоча что-то по-немецки и поминая всех святых от Лютера до папы Римского. Я сидел неподвижно, глядя на огонь в печи. Мой «педагогический эксперимент» сейчас проходил краш-тест в реальных условиях, и от этого зависела не оценка в дневнике, а очень многое.

Прошел час. Потом еще двадцать минут.

Дверь снова распахнулась. Карл Иванович, который успел выбежать на разведку, вернулся. Но теперь его лицо выражало не панику, а глубокое, почти религиозное недоумение. Он выглядел как человек, который увидел, как вода превратилась в вино, но вино оказалось кислым.

— Ну? — гаркнул я, не в силах больше терпеть.

Управляющий развел руками и плюхнулся на табурет.

— Отпустил, — выдохнул он.

— Живого?

— И невредимого. Ни единого удара. Ни карцера. Даже криков не было.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи, начало отпускать, сменяясь злой радостью.

— Рассказывайте, — потребовал я. — В деталях.

Карл Иванович почесал лысину, водрузил парик на место (правда, задом наперёд, но я не стал его поправлять) и заговорил шёпотом:

— Лакей, что у дверей стоял, сказывал… Генерал тетради листал долго. К каждой закорючке придирался. Прямо под лупой рассматривал. И всё ждал.

— Чего ждал?

— Что Михаил Павлович вспылит. Или оправдываться начнет. Или заплачет. А мальчик стоял… как истукан. Прямо, руки по швам. На любой вопрос отвечал: «Виноват, ваше превосходительство», «Исправлюсь, ваше превосходительство», «Как прикажете». Голос ровный, глаза пустые.

Я усмехнулся. Работает. Черт возьми, работает! Зеркало отразило удар.

— Генерал даже линейку со стола взял, — продолжил Карл, округляя глаза. — Постукивал ею по ладони. Ходил вокруг мальчика кругами, как акула. Спрашивал, не болен ли он, раз такой тихий. А тот: «Здоров, ваше превосходительство. Просто осознал свои ошибки и стремлюсь к благонравию».

Представляю лицо Ламздорфа. Он, наверное, решил, что ребенка подменили инопланетяне. Или иезуиты.

— И что в итоге?

— В итоге генерал швырнул тетрадь на стол и рявкнул: «Вон!». Сказал, что ему тошно смотреть на такое лицемерие (хотя где там лицемерие, если всё чисто?), и велел убираться. Скучно ему стало, герр Максим. Понимаете? Ему стало скучно жрать того, кто не дергается.

— Браво, — тихо сказал я. — Ай да Миша.

Карл Иванович покачал головой, все еще не веря в чудо.

— Только вот… генерал теперь ходит сам не свой. Он зол, герр Максим. Он чует неладное. Раньше братья грызлись, жаловались, а теперь — как по нотам играют. Ламздорф не дурак. Он поймет, что кто-то дирижирует. — Он с прищуром посмотрел на меня.