Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 3)

Работа поглотила нас целиком. Мы забыли про еду, про сон, про то, что за стенами этого сарая существует какой-то там двор, интриги, тайная полиция и прочая шелуха. Существовали только мы, запах оружия и цель.

К концу второго дня, когда за мутными стеклами окон уже сгущались ранние петербургские сумерки, мы закончили.

На верстаке, в ряд, лежали три готовых изделия.

Они были прекрасны. Хищные, вороненые стволы сливались с темным орехом ложа. Старые замки, отчищенные и смазанные, сияли новой жизнью на своих местах. Это было уже не кустарное творчество. Это было оружие. Настоящее и грозное.

Я провел ладонью по прикладу крайнего штуцера. Орех был теплым от наших рук.

Я поднял глаза на Николая. Он стоял напротив, опираясь о верстак, вымазанный сажей и маслом, уставший до черных кругов под глазами, но абсолютно счастливый. Он смотрел на винтовки так, как скульптор смотрит на законченную статую.

И в этот момент, в тишине нашего сарая, я вдруг отчетливо понял одну вещь. Точка невозврата пройдена. Мы прошли её давно, еще когда плавили первый свинец. Но сейчас… Сейчас перед нами открывалась совсем другая перспектива.

Это был не конец проекта. Это было только начало. Линия горизонта, до которой мы так стремились, вдруг раздвинулась, и я увидел, что за ней лежит целое поле битвы. Битвы за технологии, за умы, за саму историю этой страны.

И у нас в руках теперь были аргументы. Весом в чуть больше шести фунтов каждый, калибром семь линий.

— Завтра, — тихо сказал Николай, касаясь пальцем спускового крючка. — Завтра они заговорят.

Глава 2

Когда за Николаем закрылась тяжелая дверь, отрезав полосу света из коридора, а следом, шаркая и зевая, потянулись к выходу Потап с Кузьмой, мастерская погрузилась в тишину.

Я стоял неподвижно, слушая удаляющиеся шаги. Скрип снега под валенками мастеров, далекий оклик часового, стук копыт где-то у конюшен. Звуки большого, живого мира, частью которого я так отчаянно пытался казаться.

Только когда последний звук растворился в вечернем гуле Петербурга, я позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из легких со свистом, будто стравили давление в перегретом котле. Плечи, которые я весь день держал расправленными, изображая уверенность герра инженера, обвисли. Позвоночник, казалось, превратился в ржавую цепь.

Я подошел к двери и привычно повернул ключ на два оборота. Щелк-щелк. Мой маленький ритуал безопасности, ставший почти религиозным.

И тут же меня накрыло.

Руки, которые еще минуту назад твердо держали штангенциркуль и уверенно показывали Николаю огрехи в полировке, вдруг зажили своей жизнью. Левая кисть начала мелко дрожать, пальцы правой дергались в каком-то спазматическом ритме. Я смотрел на них с тупым удивлением, как на чужой механизм, у которого сбились настройки драйверов.

«Стоп», — приказал я себе.

Но тело плевать хотело на приказы мозга. Дрожь поднималась выше, к локтям, перехватывала дыхание. Это был отложенный платеж. Весь день я брал взаймы у собственной нервной системы, изображая невозмутимость, и теперь коллекторы пришли выбивать долг с процентами.

Я шагнул к верстаку и с силой уперся в него костяшками кулаков, чувствуя, как боль от давления отрезвляет. Я навалился всем весом, стиснув зубы до скрежета, заставляя физическую боль заглушить истерику, поднимающуюся из желудка.

— Нормально… — прошептал я в пустоту сарая. — Все нормально. Ты в домике.

Черта с два я в домике.

В голове, словно заезженная пластинка, крутилась фраза, брошенная сегодня Кузьмой между делом, пока он точил заготовку. Простая, обыденная фраза, от которой у меня внутри все смерзлось в ледяной ком.

«Тайная экспедиция, говорят, крутилась…»

Кузьма не врал. Такие слухи на пустом месте не рождаются. Дворовые люди — это лучший, самый быстрый и точный телеграф Империи. Если они говорят, что видели синие мундиры на пепелище, значит, мундиры там были.

Я закрыл глаза, и под веками тут же вспыхнула картинка: я стою в дверях подвала, бросаю горящую щепку в пропитанное сивухой тряпье. Огонь занимается весело и быстро. А я убегаю.

Но убедился ли я, что дело сделано?

Нет. Я бежал, как перепуганный заяц, спасая свою шкуру от дыма и собственных кошмаров.

А что, если Серый выжил?

Эта мысль ударила под дых. Тот самый провожатый, которого я связал своей хваленой морской вязкой. Что, если у него в сапоге был нож? Или он сумел пережечь веревку на первых языках пламени, откатился, выбил дверь? Он знает меня. Он знает, где я живу. Если он выбрался из того ада, сейчас он сидит в каком-нибудь кабинете на Фонтанке и диктует писарю мои приметы. «Высокий, называет себя Максом, служит при дворце…»

Я снова сжал пальцы, до хруста в суставах.

А если сценарий еще хуже?

Допустим, пожар заметили слишком рано. Петербург не спит, ночные обходы, случайные прохожие. Набежали пожарные с бочками, залили подвал раньше, чем огонь превратил все в неузнаваемую труху. И что они нашли в мокрой, дымящейся жиже?

Труп офицера.

И не просто обгорелый кусок мяса, который можно списать на пьяного бродягу, уснувшего с трубкой. Нет. Опытный лекарь, даже местный коновал, взглянув на положение головы, скажет сразу: шейные позвонки сломаны, ещё до пожара.

А сломанная шея — это не несчастный случай. Это убийство.

И вот тогда дело из разряда «бытовая пьянь спалила халупу» перелетает в папку «тяжкое преступление». А учитывая, что в карманах у покойного (если огонь не добрался до подкладки мундира) могли остаться какие-то мелочи, указывающие на его принадлежность к гвардии или дворянству — тут уже Тайная канцелярия встает в стойку гончей.

Они начнут рыть землю. Опрашивать соседей, трактирщиков. Кто входил? Кто выходил? «Да, был такой, в сером армяке, с мужиком каким-то…»

Я оттолкнулся от верстака и прошелся по мастерской. Три шага туда, три обратно. Мои собственные шаги отдавались в ушах набатом. Я чувствовал себя крысой, которая сама захлопнула за собой мышеловку.

Я попытался успокоить себя логикой. Хватит истерить, Макс. Ты — инженер. Думай как инженер, а не как барышня. Карта сгорела. Записная книжка сгорела. Это точно, я видел, как страницы сворачивались в пепел. Прямых улик нет.

Но косвенных…

Алкаш. Мой предшественник, хозяин этого тела. Заговорщик сказал, что его купили за рубль. Кто купил? Где? В каком кабаке они сделку обмывали? Сколько народу видело их вместе?

Мое прошлое — это минное поле, на которое я вышел без миноискателя. Я даже не знаю, какие именно грехи висят на этом теле, кроме пьянства. Может, он крал? Может, у него баба была, которая теперь придет искать своего «милого»?

Взгляд упал на готовые стволы. Холодный металл тускло блестел в свете угольков печи.

Мы создаем оружие будущего, чтобы спасти Империю. Какая ирония. Я спасаю Николая от истории, делая из него реформатора, а меня самого история вот-вот схватит за шиворот костлявой рукой начальника Тайного сыска.

Я подошел к окну. Сквозь мутное, заиндевевшее стекло едва пробивался свет с улицы. Там, во дворе, ходили люди. Солдаты, лакеи. Для них я — герр фон Шталь, чудаковатый немец, любимец Великого Князя.

Надолго ли?

Нужно выждать. Нужно просто пережить следующие пару дней. Если за мной не придут сегодня ночью или завтра утром — значит, пронесло. Значит, Серый сгорел, а офицера списали в безымянные могилы.

Я вернулся к верстаку. Дрожь в руках поутихла, сменившись тяжелой усталостью. Завтра испытания. Завтра мы поедем на полигон. У меня в руках будет заряженный штуцер. И если…

Я отогнал эту мысль. Не надо думать о том, что я буду делать, если увижу синие мундиры.

Я взял тряпку и начал медленно и спокойно протирать инструменты. Сложить стамески. Убрать напильники в гнезда. Порядок.

Порядок снаружи помогает навести порядок внутри. Или хотя бы создать видимость.

Потому что если я сейчас позволю страху победить, я совершу ошибку. А права на ошибку у меня больше нет. Мой лимит исчерпан в том подвале. Теперь — только чистый код. И молиться, чтобы бог, в которого так истово верит Николай, присмотрел и за грешным попаданцем. Ну, или хотя бы за тем, чтобы пожар разгорелся как следует.

Я стоял посреди опустевшего «класса практической механики», и в голове, крутилась одна мысль: план «Б».

В моей прошлой жизни, там, где были облачные хранилища и двухфакторная аутентификация, отсутствие бэкапа считалось признаком профессиональной непригодности. Если сервер падает — у тебя должен быть горячий резерв. Если проект горит — у тебя должен быть парашют.

Здесь, в девятнадцатом веке, мой сервер вот-вот могли вынести крепкие парни из Тайной канцелярии, а парашюта не было.

«Бежать», — шептал инстинкт самосохранения.

Но куда? Варианты прокручивались перед мысленным взором с быстротой слайд-шоу. В Архангельск, наняться юнгой на торговое судно? В Одессу, затеряться среди контрабандистов? Или рвануть на восток, за Урал, где паспорта спрашивают реже, чем наливают? Я ведь инженер. Руки есть, голова варит. С моими знаниями я везде устроюсь. Изобрету велосипед в какой-нибудь глуши, стану местным Кулибиным, проживу тихую жизнь, попивая сбитень и не вздрагивая от стука в дверь.

Я даже сделал шаг к двери. Бессознательно, ноги сами понесли.

И тут же встал как вкопанный.

Перед глазами возникло лицо Николая. Не Великого Князя в мундире, а того перемазанного сажей мальчишки, который сегодня с восторгом гладил приклад штуцера. «Она наша, Максим».