Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 4)

Я вспомнил его взгляд, когда объяснял ему про две книги Ломоносова. Вспомнил, как он доверил мне свою жизнь, когда горел в лихорадке. Для всего мира он — пешка в династических играх, запасной вариант, будущий «Палкин». Для меня он стал… кем? Проектом?

Нет. К черту цинизм. Проекты закрывают, архивируют и забывают. А людей не бросают.

Выйти сейчас за ворота — значит предать его. Оставить один на один с Ламздорфом, с этой удушающей атмосферой дворца, где даже стены имеют уши и стучат куда следует. Без меня его сожрут. Или сломают, превратив в того самого оловянного солдатика с мертвыми глазами, о котором писали историки.

— Идиот, — тихо сказал я самому себе, глядя на остывающую печь. — Сентиментальный идиот.

Я не мог уйти. Я врос в эту историю, как пуля Минье врезается в нарезы. Обратного хода нет, только вперед, через ствол, навстречу неизвестности. Мой побег станет признанием вины. А если я останусь, есть шанс. Призрачный, тонкий, как волосок, но шанс.

Я решительно задул свечу на верстаке. Фитиль тлел, пуская в потолок тонкую струйку едкого дыма.

В темноте мастерская казалась огромной и чужой. Я пробрался к выходу, стараясь ничего не задеть. Замок щелкнул. Раз. Два. Вышел, снова дважды щелкнул замком. Дернул ручку для проверки. Заперто.

Коридор флигеля встретил меня сквозняком и тишиной. Я шел к своей каморке, стараясь ступать мягко, перекатывая стопу с пятки на носок.

Половица скрипнула под ногой. Звук показался мне оглушительным, как пистолетный выстрел. Я замер, прижавшись спиной к стене, и перестал дышать.

Где-то далеко хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги.

Сердце ухнуло в пятки. Жандармы?

Шаги приближались, гулкие в пустом коридоре. Я вжался в тень, молясь всем известным богам, чтобы меня не заметили. В соседнем коридоре прошел лакей с подносом, на котором позвякивал графин. Он даже не посмотрел в мою сторону, насвистывая какой-то простенький мотивчик.

Просто лакей. Просто несет кому-то «вечерний кефир».

Я выдохнул, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Паранойя — щедрая хозяйка, она угощает страхом по поводу и без.

Добравшись до своей двери, я нырнул внутрь, как в бомбоубежище, и тут же заперся на все засовы. Только здесь, в этих четырех стенах, я мог позволить себе перестать играть роль.

Комната была такой же, как утром. Узкая лавка, грубый стол. Моя крепость.

Я опустился на колени у лавки. Не для молитвы. Пальцы нащупали нужную доску в полу — третью от стены, с едва заметной зазубриной. Поддел ногтем, сдвинул в сторону.

Мой схрон. Мой золотой запас и архив в одном флаконе.

Я достал сверток. Развернул тряпицу.

Деньги. Жалкие гроши, скопленные с жалования. Медь, немного серебра. На билет до Америки не хватит, но на взятку ямщику или на поддельный паспорт — вполне. Я пересчитал монеты, хотя знал сумму наизусть. Успокаивающее действие, вроде перебирания четок.

Здесь же лежали копии чертежей. Те самые, что я заставлял Николая перерисовывать. Бэкап. Если мастерскую обыщут и изымут оригиналы, у нас останется это. И, конечно, «Черная тетрадь». Мой гримуар физики. Я погладил переплет. Это было самое ценное, что у меня было. Знание — единственная валюта, которая не обесценивается при смене эпох.

Я сунул руку в карман штанов. Пальцы коснулись холодного металла.

Тот самый рубль.

Я вытащил монету на свет. Серебряный кругляш тускло блестел в лунном свете, падающем из окна. На аверсе — профиль Императора.

Рубль мертвеца. Цена предательства. Этим рублем пытались купить мою лояльность, мою жизнь и жизнь Александра.

Меня передернуло. Пальцы обожгло фантомным чувством гадливости, словно я держал не серебро, а скользкую жабу или кусок гнилого мяса. Перед глазами снова встала картина: стол в подвале, рука офицера, неестественно вывернутая шея. И этот рубль, катящийся по столешнице.

Кровавая монета.

Я размахнулся и с силой швырнул его в угол.

Дзынь!

Рубль ударился об стену, отскочил и, жалобно звеня, покатился по полу, пока не замер у ножки стола, сверкнув на прощание императорским профилем.

— Подавись, — прошипел я.

Я сел на пол, прислонившись спиной к лавке. Дыхание было сбитым.

Ну вот. Выбросил. Легче стало?

Нет.

Я смотрел на маленькую серебряную точку в тени стола. У гордости есть цена, и в двадцать первом веке она высока. А в девятнадцатом… В девятнадцатом веке за этот рубль можно прожить неделю. Можно купить еды, если придется бежать. Можно подкупить стражника.

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя последним лицемером. Поднялся и подошел к столу.

Наклонился и подобрал монету.

Она была холодной и совершенно обычной. Никакой мистики, никакой крови на ней не было. Просто кусок штампованного серебра. Я обтер его о штанину — скорее для успокоения совести, чем от грязи — и положил в общий мешочек, к честно заработанным деньгам.

В этом мире выживает не тот, кто брезгует, а тот, кто умеет использовать всё, что подкидывает судьба. Даже если судьба подкидывает это мертвыми руками врагов.

Я закрыл тайник и вернул половицу на место.

Потолок моей комнаты во флигеле, выбеленный известью на совесть ещё при матушке Екатерине, сейчас напоминал мне экран монитора с битым пикселем. Я лежал на спине, пялился в одну точку и чувствовал себя процессорным кулером, который крутится на максимальных оборотах, но температура кристалла всё равно растёт.

Сон не шёл. Он просто плюнул на меня и ушел к кому-то более праведному. К Николаю, например, который сейчас наверняка видит во сне идеальную баллистическую кривую. Или к Потапу, который храпит так, что штукатурка сыпется.

Я же лежал и считал секунды до рассвета.

Завтра — день «Д». День испытаний. Мы должны вывезти наши драгоценные штуцеры за город, на полигон за Невской заставой.

Полигон — это открытое пространство. Это «за периметром».

Там нет стен Зимнего дворца, нет караулов, знающих меня в лицо. Там я буду как на ладони.

Каждая минута вне дворца теперь казалась мне прогулкой по минному полю без сапёрной лопатки. Я представлял себе дорогу: тряская кибитка, мелькающие лица, серые шинели, внимательные взгляды городовых.

Я ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но тюфяк, набитый, кажется, не соломой, а кирпичами, сопротивлялся. Одеяло душило, подушка была горячей, как печная заслонка.

Мозг, лишенный сна, начал генерировать сценарии один краше другого. Вот мы выезжаем за ворота, а там уже стоит кордон. «Ваши документы, герр фон Шталь? А почему руки гарью пахнут?». Вот на полигоне к нам подходит офицер в синем мундире и вежливо просит пройти в карету с решетками на окнах.

«Хватит», — одернул я себя. — «Ты инженер или истеричка? Вероятность того, что кто-то выжил в том подвале, стремится к статистической погрешности. Ты видел огонь. Как он разгорался. Там все было залито этой сивухой».

Но подсознание — штука упрямая. Оно подбрасывало картинки обугленных рук, тянущихся ко мне из темноты.

Часы на городской башне пробили два. Потом половину третьего.

Я лежал, слушая, как ветер скребется в ставни, и думал о том, что моя жизнь превратилась в какой-то дурной шпионский роман. Только вот перелистнуть страницу, если станет страшно, я не могу. И закрыть книгу тоже.

Наконец, где-то около трех, когда мозг окончательно устал бояться и просто отключил питание, я провалился в черноту.

Это был не сон. Это было падение в колодец с гудроном. Просто забытьё без сновидений, без картинок, без звуков. Выключатель щелкнул — и меня не стало.

— Герр Максим! Герр Максим, вставайте!

Стук в дверь прозвучал как пушечный выстрел над ухом.

Меня выдернуло из небытия рывком. Сердце колотилось где-то в горле, я сел на лавке, хватая ртом воздух, не понимая, где я, какой сейчас год и почему кто-то ломится в мое убежище.

Рука рефлекторно потянулась под подушку — искать смартфон, чтобы выключить будильник. Пальцы наткнулись на грубую ткань.

Реальность вернулась мгновенно, жестко впечатав меня обратно в 1810 год.

— Герр Максим! — голос за дверью был настойчивым, густым и до боли знакомым.

Кузьма.

Я глянул в окно. Там была серая, промозглая муть. Пять утра. Время, когда нормальные люди видят десятый сон.

— Иду! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал со сна.

Я спустил ноги на пол. Доски были ледяными. В комнате за ночь выстудило так, что изо рта шел пар.