Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 2)

— Успел, — выдохнул он, закрывая дверь спиной и скидывая с плеч шинель. — Аделунг в восторге, Дюпон в шоке. Я свободен до вечера.

Он даже не стал ждать приветствий или расшаркиваться. Вся эта дворцовая шелуха отлетела от него в тот момент, когда он переступил порог нашего «завода». Он был дома.

Николай мгновенно оценил обстановку. Увидел Кузьму, колупающего спусковую скобу, и его лицо озарилось улыбкой мастера, видящего фронт работ.

— Кузьма, подвинься, — бросил он, подхватывая со свободного верстака личный напильник — с тонкой насечкой и ручкой, которую он сам же и выточил неделю назад.

Мастер покорно сдвинулся, освобождая место у тисков. Николай уселся на табурет, привычно сгорбился, зажав деталь, и принялся за дело.

Вжик. Вжик. Вжик.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня разжимается тугой, ледяной узел, затянувшийся там прошлой ночью. Вот он. Живой и счастливый. Высунул кончик языка от усердия, смешно морщит нос, когда металлическая пыль летит в лицо. Он не знает, что я совершил ради того, чтобы он мог вот так спокойно сидеть и пилить железку. Не знает про подвал, про хруст шейных позвонков и запах паленого тряпья. И слава богу.

Пока он здесь, пока он улыбается своим мыслям и проверяет пальцем гладкость металла — всё не зря. Мой личный ад оправдан. Я — щит. Грязный, окровавленный, но надежный щит, за которым растет будущее Империи.

— Осторожнее с углами, Ваше Высочество, — пробурчал я, стараясь вернуть голосу обычную ворчливую интонацию наставника. — Скоба должна быть гладкой, чтобы палец не натирала. Солдат вам спасибо не скажет, если после десятого выстрела у него мозоль будет.

— Знаю, Максим, знаю, — отозвался он, не поднимая головы. — Я фаску снимаю радиусную. Как ты учил.

Работа закипела с новой силой. Теперь мы были полным составом. Оркестр снова играл тутти.

К полудню на главном верстаке лежало чудо. Первая единица. Номер 001.

Ствол лег в ореховое ложе, словно меч в ножны. Мы закрепили его клиньями, простучав их деревянной киянкой, чтоб сели намертво. Приклад, который я подгонял лично под анатомию Николая — чуть короче стандартного, с изгибом под его пока еще узкое плечо, — казался продолжением механизма.

— Замочную доску, — скомандовал я.

Кузьма подал механизм. Я вставил его в паз. Щелк. Идеально. Ни зазора, ни люфта.

— Фух, — выдохнул Потап, вытирая пот со лба рукавом. — Хорошо вошел, зараза.

Николай смотрел на винтовку так, как влюбленные смотрят друг на друга у алтаря. Он протянул руку и коснулся полированного дерева, потом холодной стали ствола.

— Она наша, — прошептал он.

Но времени на любование не было. Конвейер не ждет. Пока мы собирали первенца, работа над вторым и третьим стволом не останавливалась ни на минуту.

Я отошел в сторону, чтобы взять ветошь, и замер, наблюдая за нашими «тульскими медведями». Потап и Кузьма изменились. Исчезла та суетливость и неуверенность, что была в начале нашего пути. Они больше не спрашивали меня о каждом шаге. Не ждали понуканий.

Потап брал ствол, Кузьма уже протягивал ему подготовленную ложу. Один держал, второй загонял штифты. Они двигались синхронно, как части единого организма. Четыре руки, две головы, одна воля. Они поймали ритм. Тот самый производственный поток, о котором мечтал Генри Форд, но который мы реализовали здесь, в пыльном сарае 1810 года, на чистом энтузиазме и русском «авось».

В любой сложной архитектуре есть тот самый несущий узел, на котором держится, казалось бы, идеальное здание. У нас таким узлом стал кремневый замок.

Я стоял над верстаком, разглядывая наши безупречные стволы, любовно выглаженные ореховые ложа, и чувствовал себя идиотом. Мы сделали невозможное: притащили спецзаказ из Тулы, выточили дерево, которое не стыдно показать лондонским оружейникам, отлили пули, опережающие время на полвека. Но без замка всё это великолепие было лишь дорогой дубиной.

Изготовить кремневый замок «на коленке»? Ха-ха. Три раза.

Это вам не гвоздь выковать. Здесь нужна ювелирная точность и, главное, правильная термообработка. Полка, на которую сыпется затравка, должна быть идеально подогнана к крышке огнива. Боевая пружина должна иметь такой закал, чтобы не лопнуть на морозе и не «сесть» после сотого взвода. А само огниво? Попробуй науглеродить железо так, чтобы оно давало сноп искр при ударе кремня, но не выкрошилось к чертям собачьим.

В нашем распоряжении были только мои теоретические знания, руки Кузьмы и печь, которая годилась разве что для плавки свинца и разогрева супа.

— Не выйдет, — глухо сказал я, бросая на верстак искореженный кусок металла — нашу пятую попытку выковать пружину. Она лопнула с сухим треском, похожим на смешок судьбы. — Мы уперлись в потолок, Николай Павлович. Ствол есть, приклад есть, а искры нет. А без искры это просто красивая железная труба.

Николай, сидевший на своем любимом табурете, перестал крутить в руках штангенциркуль. Он не выглядел расстроенным. Скорее, задумчивым. Он смотрел на проблему не как ремесленник, у которого кончился материал, а как администратор, у которого есть доступ к ресурсам.

— Нам нужен готовый донор, — продолжил я, вытирая руки ветошью. — Качественный, проверенный механизм. Английский или тульский, старой школы. Но где его взять? Ламздорф нос сует в каждую щель. Если мы запросим выписку из арсенала через канцелярию, он узнает к вечеру. И тогда плакали наши стрельбы.

Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.

— Зачем нам канцелярия? — спросил он спокойно. — У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.

Я замер. Три штуцера — это три замка. Уже готовых и списанных историей в утиль, но главное — живых.

— Карл Иванович, — сказал я. — Ключи у него?

— У него.

— Он побоится, — покачал я головой. — Старик и так на «валерьянке» сидит после истории с учителями. Если мы попросим его выдать казенное оружие без ведома генерал-адъютанта… он решит, что мы готовим дворцовый переворот. Или сразу побежит к Ламздорфу страховать свою шкуру. Старая бюрократическая крыса почует неладное.

Николай усмехнулся. Но это была не его обычная, мальчишеская улыбка. Уголки губ дрогнули едва заметно.

— Он не побежит, Максим.

Николай встал, отряхнул стружку с колен и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Я сейчас пойду к нему. И прикажу выдать эти штуцеры.

— Николай, — я шагнул к нему, понизив голос. — Это риск. Если он пикнет…

— Он будет молчать, — перебил он меня.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого мы не смогли сковать пружину, но который, похоже, был в избытке в характере этого подростка.

— Я объясню ему разницу, Максим. Разницу между просьбой дворового шута, от которого можно отмахнуться, и прямым приказом Великого Князя. Он немец, он понимает разницу. Если я скажу, что это секрет государственной важности — он язык проглотит. А если нет… Тогда он узнает, что гнев Романовых бывает страшнее гнева Ламздорфа.

Он вышел, не хлопнув дверью, а аккуратно притворив её за собой.

Я остался стоять посреди мастерской, чувствуя смесь восхищения и легкого озноба. Кажется, мой «педагогический эксперимент» зашел куда дальше, чем я планировал. Я учил его физике и баллистике, а он попутно выучил урок о природе власти.

Ждать пришлось недолго. Минут сорок, не больше.

Дверь отворилась, и в мастерскую вплыл Карл Иванович. Он был бледен, губы его были плотно сжаты, а в руках он нес длинный, завернутый в сукно сверток, прижимая его к груди, как младенца. За ним, с абсолютно невозмутимым видом, следовал Николай.

Управляющий положил сверток на верстак. И неуверенно развернул ткань.

Там лежали три старых, покрытых благородной патиной времени штуцера. Кое-где тронутые ржавчиной, с царапинами на дереве, но замки… Замки были великолепны. Тульская работа конца прошлого века, массивная и надежная, сделанная на века.

— Вот, — выдавил из себя Карл Иванович. — Как приказано. Из старого фонда. Списаны… кхм… для нужд обучения механике.

Он покосился на Николая. В глазах управляющего плескался суеверный ужас пополам с благоговением. Я не знаю, что именно сказал ему мальчик в том кабинете, какие струны немецкой души он затронул, но старика проняло до печенок.

— Спасибо, Карл Иванович, — кивнул Николай. — Вы свободны. И помните: об этом знаем только мы и… стены.

Управляющий щелкнул каблуками — рефлекс, не пропьешь, — и почти выбежал из сарая, бормоча что-то на ходу.

Мы остались одни. Потап, наблюдавший за сценой из угла, крякнул и одобрительно покачал головой.

— А теперь за дело, — скомандовал я, глядя на старые штуцеры.

Это была хирургия. Трансплантация органов. Мы разбирали старые механизмы, вычищая вековую грязь, полируя трущиеся части до зеркального блеска. Кузьма подгонял посадочные места в наших новых ложах так, словно всю жизнь только этим и занимался. Стамеска в его руках порхала, снимая стружку толщиной с папиросную бумагу.

Николай не отставал. Он уже не боялся испачкаться. Засучив рукава рубашки, он возился с пружинами, смазывая их гусиным жиром, проверял ход курка.

Щелк. Щелк.

Звук взводимого курка звучал в тишине мастерской, как музыка.