Ник Перумов – Смута. Том 2 (страница 79)
– В дурдом его, вот куда, – буркнул Паша. – А машину найти и впрямь надо. И спалить. Нечего никаноровым всяким по потокам шляться, революции устраивать!
Хотя прямых доказательств не было, но никто из сотрудников не сомневался, что в Петербурге 1914-го не обошлось без «дяди Серёжи».
– А другую машину они не смогут построить? – забеспокоилась Юлька.
– Если Никанорова и впрямь в палату номер шесть упекут, то восстанавливать будет некому, – убеждённо сказал Стас. – Я немного с его группой был знаком. Там историки. Убеждённые, э-э-э, коммунисты. Без Никанорова не справятся, я уверен. Он любил всё держать в своих руках. А даже если записи и есть, то это не транзисторный приёмник, так просто, по схемке, не спаяешь.
– Когда мы уйдём, тут не должно ничего остаться, никаких материалов, – кивнул, соглашаясь, Михаил. – Чтобы нипочём не смогли бы восстановить.
– А… вы тоже? – беспомощно пролепетала Юлька. – Я слышала, но думала… надеялась…
Двери захлопывались одна за другой. Она останется тут совершенно одна.
– И мы тоже, – кивнул Стас. – После всего, что Эн-Эм рассказал… и что ты нам поведала, Юля… Что нам тут делать? А там – непочатый край работы! Сделать Россию самой сильной, самой богатой, самой процветающей – разве это не достойная цель? Так долго был полный запрет на усовершенствования… на серьёзное вмешательство…
– Разве что вот Пушкина спасли, – буркнул Миша.
– А Лермонтова не сумели… – вспомнила Юлька.
– Да, не смогли… но всё равно… нельзя было нарушать целостность потока – так мы тогда думали. Потому что хотели
– А этот уже, похоже, не изменить…
– Теми способами, что Эн-Эм думал, – нет, не изменить, Стас. Потому мы, Юленька, и уходим.
– А как же… родители? Дети?
– Мы все холосты, – сказал Стас. – А родители… мои, например, на Камчатке. Вижу их раз в год. Но уж раз в год-то выберемся, нет?
– Само собой, – кивнул Михаил. – У меня вот только мама… в Ташкенте. Но там и братья и сёстры есть, племянники… Ей одиноко не будет. А их я тоже раз в год видел. Письма разве только, ну так письма передадим.
– Главное, чтобы комитетские до новой базы не добрались, – вступил Паша. – А у меня родители умерли, так вот получилось уж, Юля.
– Простите… – пробормотала Юлька, опуская голову.
– Это давно было, – спокойно сказал Паша. – Авиакатастрофа. В общем, мне тут без Эн-Эм и ребят – совсем делать нечего. Так что мы все пойдём. Как базу докончим – так, чтобы никакая контора глубинного бурения[14] не добурилась бы.
– А ты, Юль, поговорила бы с мамой, – посоветовал Стас. – Глядишь, и она захочет.
– А если она Юлю в больницу сдаст? – заспорил Михаил.
– А как мы там без Юли? Машины – это хорошо, но вот так, как она, – никто не умеет!
– Вы про Никанорова не забыли, товарищи мушкетёры? – насмешливо осведомился Стас.
– Я не забыла, – сказала Юлька. – Вот только думаю, что добраться до машины его вы не сможете.
– Это ещё почему? – дружно возмутились Стас, Паша и Михаил.
– Не подпустит он никого к ней, я ж его знаю.
– А как тогда?
– Есть тут одна идея… – И Юлька заговорила.
Вновь открывшаяся по прежнему адресу «Вена» гуляла шумно и весело, хоть и без модных цыган (эти пели-плясали на Островах). Вот и сейчас – время к полуночи, приехала «богема».
Сдвинуты столики, за ними – всё сплошь известные личности, иные – в военной форме, с орденами. Во главе – Аркадий Аверченко, в неизменном своем
Сидят вокруг те, кто составлял славу «Сатирикона»: Саша Чёрный, Тэффи, Дон Аминадо – у последнего рука на перевязи, воевал, прошёл весь путь корниловской дивизии. Сидят и другие, правда, несколько стульев пустуют. Их никто не занимает – словно ждут, что старые товарищи ещё появятся…
И там же среди «сатириконцев» затесался (и отнюдь не потерялся) наш старый знакомый – Яша Апфельберг, рядом с массивным Куприным. Куприн за что-то горячо благодарит Яшу, а тот лишь смущённо краснеет:
– Да что вы, Александр Иванович! Я ж так, всего лишь чуть-чуть пособил… ну, сыскались и у меня в Чека знакомые, так у меня полгорода знакомых, Александр Иванович!
Куприн лишь качает головой.
– Кабы не ты, Яша, сидеть бы мне не здесь, с вами, а лежать… на Кронверке, где великих князей расстреляли…
Яша скромно улыбается. На коленях у него весьма непосредственно устроилась красивая молоденькая дама, в которой почти невозможно узнать прежнюю товарища Сару, сотрудницу отдела печати питерской ВЧК… Она обнимает Яшу за шею, смеется.
Аверченко встаёт, в руках у него какие-то листки.
– Господа, господа!.. Вот послушайте, набросал тут кое-что…
Он начинает читать, и все обращаются в слух.
– «С грохотом, стоном и визгом несётся с тёплого юга на холодный север огромная железная птица, дымящая и пыхтящая с натуги, несётся, как бешеная, на север – вопреки инстинкту других птиц, которые на зиму глядя тянутся не с юга на север, а с севера на юг. И чрево той птицы, этой первой ласточки, – которая сделает весну, – набито битком разным русским людом, взор которого, как магнитная стрелка, обращён к северу, а на лице написана одна мысль, звучащая в такт лязгу колес: «Что там? Что там? Что там?»…
Там у них всё! Жёны, оторвавшиеся от мужей, мужья от жен, дети от родителей, там десятки лет свивавшиеся гнезда, там друзья, привязанности, дела и воспоминанья – там всё, что было так прочно налажено, так крепко сшито, – и целый год, считай, никто не имел ни слуху ни духу: «Что там, что там, что там?»…»[15]
Аверченко читает отлично. С чувством, но одновременно и с какой-то почти неуловимой самоиронией. Его слушают. И только нетерпеливый Яша что-то шепчет на ухо лукаво улыбающейся даме у себя на коленях.
В шумной и веселой «Вене» никто не озирается по сторонам. И никто не обращает внимания на хорошо, но без вычурности одетую молодку в коротком полушубке и цветастом платке. Она решительно тащит за руку могучего сложения мастерового, правда, тоже во вполне приличном пальто с меховым воротником.
– Вот он, изменщик! – Молодка оказывается рядом с Яшей. Аверченко останавливается, глядит сперва с недоумением, но затем начинает хохотать – потому что молодка в полушубке, не тратя время даром, удалым взмахом, точно заправский кулачный боец, отправляет визжащую даму с колен Яши Апфельберга в самый настоящий «нокаут», как сказали бы любители английского бокса.
Шум, крики, мастеровой пытается остановить молодку, но та хватает со стола тарелку с недоеденным Яшей жарким, после чего со всего маху опускает нежный фарфор прямо на голову бывшему товарищу, а ныне – вполне себе господину Апфельбергу.
– Даша! – слабо пищит означенный господин. – Дашенька, милая, я сейчас всё об…
Бац! – и об голову Яши разлетается уже графинчик тонкого стекла.
– Я тебя, изменщик, давно уже заподозрила! Ишь, речи умные он со мной, видите ли, вести не может! «Ровня мне нужна», так, милок?! Ну, я тебе покажу ровню!..
– Даша! – вмешался наконец мастеровой. – Пошли отсюда, Даша!
Писатель Куприн только качал головой, глядя на происходящее. Тэффи аж вскочила на стул, чтобы лучше видеть. Саша Чёрный аплодировал.
– Мы, казачки, изменщикам не спускаем! И спасибо скажи, что у меня скалки под рукой не нашлось!..
Яше досталось изрядно, по виску стекала кровь. Его дама кое-как сумела подняться – Даша расквасила ей нос.
– Какой пассаж! – воскликнул Аверченко. – Дарья, уважаемая, прошу вас, остановитесь!.. Пожалейте этого бедолагу, он уже достаточно наказан!..
Мастеровой гневно фыркнул:
– А нечего было казачку обижать!
– Верно! – поддержала его вдруг Тэффи. Резво, несмотря на свои сорок три года, спрыгнула со стула, подбежала к рабочему, схватила за рукав. – Казачек обижать нельзя! Милостивый государь, вы имеете честь знать эту нашу Брунгильду?
– А ты на Мишу не заглядывайся! – отрубила Даша, презрительно пихнув Яшу на прощание. – Не по тебе он!.. Идём, Михайло!..
Аверченко меж тем уже успокаивал метрдотеля и официантов.
– Всё в порядке, всё хорошо, убыток покроем!.. Да, и принесите полотенец, не видите – голову рассекли человеку!..
– Эх, Михайло, что ж делать-то теперь мне… с чем пришла, с тем и ухожу… Да только и идти-то особо некуда. В Питере никого, в станице родня не примет…
– Даша, постой… Как так вообще вышло-то?
– Да вот так и вышло, Михайло. Заскучал он со мной-то. Я казачка простая, хитростям не обучена. Любить умею, с ухватом на нечистого выйду, хозяйство веду… а вот чтоб умные речи про стихи всякие – это не могу. А Яшке-то изменщику, видать, и впрямь это нужно было. Чтобы он умные слова бы говорил, а барышни в рот глядели да восхищались. А я, что я… Баба простая да глупая…
– Перестань, Даша, ну какая ты глупая! – Жадов не утерпел, взял Дашу за руку. – Ты Яшку любила, холила да лелеяла, выхаживала, пока он раненый валялся. Всё по чести сделала!
– А толку? – горько бросила Даша.
– Какой же тут толк? – развёл руками Жадов. – Не грусти, не в чем тебе себя винить. Молодая, красивая, эх!..