Ник Перумов – Смута. Том 2 (страница 81)
…Поехали. Тоже за город, но не по Приморскому шоссе, а к Ладожскому озеру.
– А далеко нам? – забеспокоилась Юлька. – Я ж вернуться должна вовремя!..
– Не волнуйся, вернёшься, – сквозь зубы пообещал Никаноров.
И в самом деле, ехали относительно недолго, всего лишь до Всеволожска, там дядя Сережа свернул с шоссе и запетлял по окраинным улочкам, остановился возле совершенно неприметного домика в три окна.
– Сюда.
– А вас, дядя Серёжа, ка-гэ-бэ искало, – не без злорадства сообщила Юлька.
– Знаю, – буркнул тот. – Ну, заходи, чего встала? Показывай, уж раз напросилась!..
И тут Юлька вдруг подумала, что, раз Никаноров показывает ей самое своё драгоценное, свою собственную машину, значит, он уверен, что она, Юлька, никому ничего о ней не расскажет.
В животе похолодело.
Внутри всё оказалось очень просто, очень бедно и очень неухоженно. Стоят вдоль стен три раскладушки, кое-как прикрытые старыми одеялами. Под потолком висят голые лампочки на проводах, даже без абажуров. На полках – технические справочники.
В доме были люди, только сейчас они явно попрятались. На столе расстелена газета, видны мокрые следы от кружек с чаем, разбросаны крошки, лежит даже кухонная доска. Юльке казалось, она чувствует троих, неведомо как, но чувствует.
Это плохо. Стас, Михаил и Паша на такое не рассчитывали. А у Никанорова, оказывается, тут постоянная не то охрана, не то дежурство… Ой, мамочка, что же делать?
– Сюда. – Раскрылась узкая дверь в подпол.
Коленки у Юльки начали дрожать. Сейчас её смелый план уже не выглядел таким уж разумным.
В подвале и впрямь отыскалась машина, огромная, раза в три больше той, что стояла в лаборатории.
Никаноров перекинул главный рубильник, защёлкал тумблерами.
Юлька сжалась, сосредоточиваясь. У неё только одна попытка, другой не будет. Она не может рисковать, она должна сделать дело и вернуться, и выбраться отсюда, и предупредить остальных!
– Ну, так и чего ты мне хотела показать?..
Юлька молча взяла Никанорова за руку. Рука была холодна и мокра от пота.
Пространство послушно раскрылось, мелькнула золотая лента, вздыбились знакомые уже «деревья». Юлька открыла дорогу много раньше того, как машина набрала полную мощность.
И – Никаноров этого не видел – Юлька сделала то единственное, что ей оставалось, чего она не пробовала никогда, но иного выхода сейчас не видела: попыталась представить, как одно из таких «дерев» опрокидывается назад, врезается в агрегат громадным стенобитным тараном (про который она читала в «Книге будущих командиров», а ещё и в очень взрослой «Истории военного искусства») – и машина разлетается веером осколков.
Нет, пожара не надо, там ведь другие люди – чтобы с ними ничего не случилось.
Золотая лента пронеслась под ней, словно полоса аэродрома; мир ворвался в её чувства, с холодом зимы, морозом, снегом и ветром.
Они оказались там, где она и хотела, – на углу Каменноостровского проспекта, рядом с домом, где квартировали Онуфриевы-старшие.
– Вам сюда, – сказала Юлька очень взрослым голосом. – Квартира двадцать один. К профессору Николаю Михайловичу, скажете дворнику.
Никаноров ошарашенно оглядывался.
Она впечатала их двоих в этот новый мир так крепко, как только могла. Никанорова не «вынесет» обратно, и он не сможет появиться в 1973-м по собственной воле. Пусть договаривается с профессором и остальными из команды, пусть, в конце концов, взрослые выяснят всё раз и навсегда!..
И Юлька, не дожидаясь ничего иного, вдруг вырвала руку у Никанорова, резко оттолкнулась от чего-то незримого, но упругого – наверное, той самой золотой ленты времени – и ринулась назад изо всех сил.
Наверное, она «толкнулась» слишком сильно. Или случилось что-то ещё, но мир никак не проявлялся так, как следовало. И Юлька оказалась не в подвале никаноровского дома, а на Невском проспекте, вернее, «над» ним, словно так и не проникнув до конца в поток времени.
Серая дымка застилала ей глаза, но главное она увидала:
«С новым 1994 годом!»
В морозном воздухе недвижно висел флаг на Мариинском дворце – не красный, а трёхцветный.
Золотая лента скользила под Юлькой, она всё не могла сделать последний шаг – и получалось так, словно она летит над родным городом.
Да, красные флаги исчезли.
Но что-то было не так, очень сильно не так.
Ощущение страшного горя, нищеты и бедствий. По Невскому катили машины, ходил транспорт – чуть другой, чем тот, к которому она привыкла, но те же автобусы и троллейбусы. Несколько иные «Жигули» – но явно они, в Юлькином 1973-м они ещё только начинались.
Да, она таки смотрела на будущее своего потока, не в силах туда прорваться. Взгляд её скользил по уличной жизни серого зимнего дня, по скупым новогодним украшениям, но видел площадь Мира, где середину занимали какие-то бетонные заборы и шахта строящегося метро, а остальное заполняли сплошные ряды торгующих всем чем попало граждан; какие-то бесчисленные грязные ларьки, к каким было бы неприятно даже подойти.
Что-то очень страшное тут случилось, жуткое, нехорошее. У Юльки похолодело в животе – что, если то самое «слияние потоков» всё же произошло?! И произошло таким вот образом?
Или «акция» кадетов тут ни при чём?..
Чем больше Юлька всматривалась в этот поток, тем меньше ей это всё нравилось. Нет, вроде бы город тот же, и Невский не изменился, разве что вывесок каких-то побольше – а вот ощущение огромной, чудовищной беды никуда не девается. Всё какое-то серое, нищее, страшное.
Мир не пускал к себе девочку из прошлого. Из такого тихого, мирного и, несмотря на очереди с дефицитами, более-менее благополучного для громадного большинства советских людей 1973 года.
…Нет, здесь не было государя на престоле. Стояли памятники Ленину – во множестве. Поменялись кое-где названия улиц в центре, появились Кирочная, Захарьевская, Фурштатская, а родная 185-я школа стояла теперь не на Войнова, а на Шпалерной.
И набережная сделалась Воскресенской из Робеспьера.
А вот Рылеевы и Радищевы остались. И Пестель остался, и проспект Чернышевского вместо Воскресенского.
Вот уж воистину «слияние»!
И тут Юлька вдруг поняла, что не станет она рассказывать об этом профессору. Пусть лучше думает, что ничего не изменилось. Пусть спокойно живёт в новом потоке, делает
Мироздание словно только и ждало от Юльки этого решения. Золотистая лента отодвинулась, детали мира стремительно потонули в серой дымке, и сквозь неё тут же проявились стены и потолок никаноровского подвала.
…Как Юлька и ожидала, здесь, в 1973-м, прошло не более секунды. Машины больше не было: она исчезла, как исчезла и в тот раз, когда кадеты с Константином Сергеевичем и Ириной Ивановной отправлялись назад из подвала комаровской дачи. Тихо-тихо, на цыпочках, Юлька поднялась обратно в большую комнату; там было пусто, соратники Никанорова продолжали где-то прятаться. Дверь не заперта, Юлька выскользнула наружу – хорошо, что не раздевалась, не снимала ни шубки, ни тёплых сапожек.
Вспыхнули фары стоявшей неподалёку машины. Юлька кинулась к ней, Стас поспешно распахнул дверцу.
– Что случилось?.. Мы как раз собирались, время вышло!..
– Заводи! – совсем как взрослая скомандовала Юлька, и лишь после того, как «Волга» сорвалась с места, принялась рассказывать.
Стас только вытаращил глаза, Михаил с Пашей дружно ахали, ну точно кумушки на коммунальной кухне.
– Развалила её, значит?..
– И развалила, и обломки сгинули! – не удержалась, похвасталась Юлька.
– Теперь не восстановят, – кивнул Паша.
– И что к Эн-Эм его отправила, тоже правильно, – поддержал и Михаил. – Здесь его оставлять нельзя, он бы машину точно восстановил и дальше бы вредить начал. Ну, или попала бы она в контору глубинного бурения… и добурились бы они до нас в конце концов.
– А там, глядишь, может, и поумнеет, – заключил Стас. – Сергей Никаноров – не дурак ведь, отнюдь не дурак. Понять бы ещё, что конкретно его группа в нашем новом потоке отмочила…
– Здесь же мы всё равно аппарат оставим, – закончил Стас. – Чтобы ты, Юля, могла бы ходить – пока окончательно от этого костыля не освободишься. Ну, и мы тоже. Никто ж не подумал бы тебя тут одну оставить и от нас отрезать. А уж как маму уговоришь – так и совсем с концами к нам давайте.
– Дайте нам не двадцать, дайте нам десять лет – и вы не узнаете России! – Паша потёр руки. – Эх, наконец-то, дожили всё-таки!..
– Крестился бы ты, Паш, – вдруг сказал Михаил. – Потому что это – Господень промысел, не иначе. Что вообще всё у нас получилось. И что Юля нашлась. Это вообще только по Его воле могло быть, по Его великой милости.
– Да, – после краткого колебания согласился Паша. – Очень может быть. Потому что так законы физики нарушить только Он может.
Замолчали. Стас гнал машину в сгущающихся зимних сумерках.
– Сейчас домой тебя отвезём, – деловито сказал он. – К маме твоей зайдём, успокоим, если что. И вообще, как ты тут одна будешь, без нас?
«Как ты тут одна будешь?» – ученики Николая Михайловича спрашивали постоянно. Заботились о ней, оберегали, помогали; каждый раз спрашивали, не страшно ли ей одной в пустой квартире Онуфриевых, куда Юлька иногда заходила после уроков, под предлогом, что «просили приглядывать»?..
Но Юлька как раз ничего не боялась. Одиноко порой бывало, но страшно – никогда. И кашеварить на себя научилась, и вообще – мама и раньше в командировки ездила, так что позаботиться о себе Юлька всегда могла.